Подними завесу (ЛП)

Она опять ускользнула в глубины разума, невидящим взглядом глядя в угли, тлеющие в чугунной печи, так что я откашливаюсь.
— Кстати говоря, — начинаю я. — Я больше не думаю, что ты меня убьешь.
— Что? — моргает она, отводя взгляд от огня.
— Я больше не думаю, что ты меня убьешь. А это значит, завтра ты получишь право познакомиться с арбалетом.
— Ох.
Черт, я думал, это сработает. Но она не ведется на мою игру, и так долго всматривается в мое лицо, что я почти пропускаю следующий шаг. В конце концов, она прерывает молчание.
  
— Мне жаль, что я сорвалась.
— Все в порядке, — быстро говорю я. — Никто не может держаться все время. Ты многое пережила за прошедшую неделю.
Она морщится.
— Да. Ну, такое иногда случается. Просто никогда раньше не было так плохо. Сегодня было слишком, — ее голос умолкает, потом понижается до шепота. — Это было страшно.
— Блядь, если все из-за того, что случилось на озере…
Она качает головой, поморщившись.
— Я говорю не об этом. Я пока не хочу об этом говорить. Сейчас это слишком. Мне нужно все спокойно обдумать, прежде чем сказать вслух.
Я киваю, чувствуя, как что-то напрягается в груди.
— Не могу сказать, что полностью тебя понимаю. Но в конце концов нам придется поговорить об этом, — вина вгрызается глубоко в мое сердце, и слова вырываются наружу до того, как я успеваю их обдумать. — Я увлекся. Не могу перестать думать о тебе с той минуты, как проснулся рядом этим утром…
Ее глаза округляются, и я резко останавливаюсь вслед за ней.
— Я знаю, что делать, — ее взгляд впивается в мой. — Надо лечь спать.
Я хмурюсь. Мне что-то не нравится в том, как она сказала «надо», но я прогоняю это чувство.
— Хорошо, мы ляжем спать.
Я провожаю ее до туалета и обратно, ни на секунду не сводя с нее глаз. Сейчас она спокойнее, но все еще дергается так, будто кожа ей не по размеру. Я не могу не оставаться начеку, не анализировать каждый ее шаг.
Я никогда не видел ее такой. На грани. В одну секунду в эйфории, в другую — в ярости, а потом вдруг сломленной. Будто она может закрыться или взорваться в любую секунду, и малейшего неосторожного движения достаточно, чтобы она сорвалась.
Когда мы возвращаемся обратно, я снимаю с балки высохшую футболку и протягиваю ей.
— Надень ее, детка.
Она не спорит, только раздевается до трусов и просовывает голову в ткань, которую я для нее держу, без возражений, позволяя мне помочь. Хотя очевидно, что дело не в том, что ей нужна моя помощь, чтобы одеться. Но для меня возможность сделать хоть что-то уже дает шанс расслабиться хоть немного.
Нижний край футболки достает почти до ее колен. Никакого флирта. Никаких шуточек на грани.
Просто… тишина.
Господи, ненавижу это.
Когда она садится на кровать, я раздеваюсь до трусов с такой же бесшумностью. Сердцебиение кажется тяжелым комком тревоги у меня в горле, когда я прислоняюсь к двери и медленно опускаюсь на свою «постель».
— Орион?
— Да? — я замираю полусидя.
Она сжалась на кровати, будто желая стать меньше, и теребит край одеяла. Она выглядит такой невинной, когда шепотом спрашивает:
— Можешь поспать со мной?
Мое сердце болезненно сжимается.
Я сглатываю, но голос все равно звучит хрипло:
— Ты уверена?
Она кивает, не раздумывая, и я тут же двигаюсь, проскальзывая под одеяло рядом с ней. Как только я оказываюсь рядом, меня охватывает какое-то первобытное чувство, но не похоть. Нужда. Потребность прикоснуться к ней, обнять, спасти от того монстра, что рвет ее на части изнутри.
Лежа рядом, я обхватываю ее одной рукой за талию и притягиваю ближе. Я хочу чувствовать ее каждой частью тела, которой только могу, так что подхватываю ее под колено и кладу его поверх своей ноги, поглаживая татуировку на бедре и оставляя ладонь там. Она тут же кладет голову мне на грудь, будто для нее совершенно естественно находить покой на расстоянии вздоха от родимого пятна Фьюри. Как и должно быть.
Ее мягкая ладонь скользит по моей груди.
— Как ты его получил?
Мне не нужно смотреть, чтобы почувствовать, как она касается рваного шрама, который я увековечил в ее татуировке.
С чего начать? Где закончить? Такова эта вражда — в ней нет ни конца, ни начала.
Я не хочу еще больше огорчать ее сегодня, но это та часть моего прошлого, та часть меня, о которой она скоро узнает. Сегодня она открылась мне так сильно, что заслуживает того же в ответ.
— Это произошло, когда мне было семнадцать, — шепотом говорю я. — Меня ударили ножом.
Ее пальцы замирают, но я продолжаю.
— Это была худшая ночь в моей жизни. Тогда же я получил и их, — я поднимаю руку, поворачиваю ее в свете огня.
Мои пальцы и верхняя часть рук почти не пострадали, но вот ладони… В свете горящего позади них огня, выпуклости и блестящие впадины выглядят живыми, хоть и натянуты поверх выжженных нервов. Какая ирония.
— Ожоги были страшными. Мне повезло, что я что-то чувствую руками.
Я перевожу взгляд на огонь, и в мыслях проносятся образы, которые я всегда вижу в языках пламени. Луна касается горизонтального шрама, возвращая меня в реальность и спасая от того, чтобы в миллионный раз провалиться в ад. Потом она переплетает наши пальцы и кладет их на мою грудь.
— Он мертв?
Она меня не жалеет. Не шепчет «Мне так жаль» и не плачет. И мне это и не нужно.
Луна родилась в нашем мире и понимает его жестокость без лишних объяснений. Она интуитивно понимает, что такие вздохи скорее сорвут корочки с затянувшихся ран, чем подарят неискреннее участие, для которого были придуманы. И как бы я не хотел защитить ее от этого мира, она — его часть. Она принадлежит мне, и придет день, когда я смогу убедить ее в этом.
— Мертв, — просто отвечаю я, хотя в этой истории есть еще много всего. Например, что двоим удалось сбежать.
— Хорошо.
Она устраивается рядом, и ее следующий вопрос полон одновременно тяжести и нежности.
— Орион? — я чувствую, как двигается ее щека, когда она задумчиво покусывает губу. — Твои кошмары связаны со шрамами?
Я перестаю дышать.
— Мои кошмары?
Она кивает.
— Как тот, что был прошлой ночью.
Кошмар, который изменил все, между нами. Во сне я смог поладить с ней куда лучше, чем бодрствуя. Что-то в этом приоткрыло дверь ее души так, что я смог проскользнуть внутрь.
И сегодня она сделала то же самое для меня.
Я знаю, что был увлечен ею, но теперь, когда поднялась завеса над тем, какой бывает Луна, когда боится, что кто-то ее увидит, я хочу всю ее. Я хочу просочиться в ее легкие, стать ее дыханием, знать каждую мысль и понимать до самой глубины ее существа. Я хочу знать ее лучше, чем леса, в которых вырос. По ощущениям, инстинктивно, при свете дня, но больше всего — во время бурь.
Я целую ее в лоб, благодарный за то, что она подпустила меня так близко. Напуганный, что это продлится недолго. Я умолял ее о честности. Она заслуживает моей.
— Да, детка, — я сглатываю, но горло все равно кажется сухим, когда я шепчу в ее волосы: — Мои шрамы напрямую связаны с моими кошмарами.
  
20. Орион
 
Не наступай на могилу.
В этот раз я не оставляю ее одну. После прошлой ночи? Ни за что.
Шторм немного поутих, но дорога все равно разворочена, покрыта скользкой грязью, переломанными ветками и шаткими камнями. Для ее ноги это просто кошмар, но оставлять ее в домике кажется более страшным.
Я прорубаю кустарник мачете и отпихиваю с дороги камни, чтобы она не запнулась. Я все еще не понимаю, была ли эта дорога проложена человеком или вытоптана зверями. В любом случае, я надеюсь, что она выведет нас отсюда и я смогу отвезти Луну домой.
  
Она идет сзади и держит арбалет так, будто родилась с ним в руках. Одной рукой она сжимает рукоять, которую я сам спроектировал, а другой отводит болт в сторону от нас, как я ей показал. Она очень внимательна и держится начеку, хоть и не умолкает ни на секунду.