Змея. Часть 1

– Вот, даже как?! – кричал он, багровея лицом и шеей.
Он развернул листок и в прыгающих от волнения буквах едва различил начертанный рукой Панырина адрес. Его домашний адрес.
– Ты подлая маленькая сучка, – хрипел он. – У меня за спиной ты успеваешь крутить романы и договариваться о встречах с другими кобелями? Тебе меня мало? Скажи, мало?
– Нет, Мишель, – она прыскала от смеха. – Он всунул эту записку в мои руки тогда, когда ты выходил курить. Я не стала говорить тебе об этом прямо в ресторане. Иначе вечер бы закончился весьма гадко. Ты вызвал бы его на дуэль. Его или второго… Забыла его фамилию… Колычева!
  
– Да, я и так пойду завтра в лавку к Шумерту, чтобы купить револьвер. Я буду отстреливать, словно собак, всех твоих кобелей. Ты меня поняла? А вызывать их на дуэль я не стану. Это для них слишком благородно! Я буду их просто убивать.
– Мишель, – хохотала она. – Ты такой смешной, когда сердишься. Ты похож на Отелло.
– Блудница, – хрипел он в ответ. – Маленькая фарфоровая блядь. Раздевайся сейчас же догола. Я буду тебя наказывать. Хочешь, я отстегаю тебя вожжами, как стегали в деревнях мужики своих неверных жён?
– Хочу! Только где ты возьмешь вожжи?
– Найду любого извозчика и куплю их у него.
– Миша, уже ночь…
– Ага, ты боишься, подлая?
– Боюсь… – призывно улыбалась она, облизывая пухлые губы.
– Не смей улыбаться. Я всё равно не пощажу тебя. Тебе не помогут даже слёзы и мольбы о помиловании. Снимая всё. И чулки! – горячился он. – Нет, погоди, чулки не снимай. Иди ко мне… Ближе… Шире… Шире, я сказал!
* * *
– Анька, ты рассорила меня с моими друзьями, – изрёк он утром, куря сигару.
– Ну, и бог с ними, – отозвалась она. – Разве это друзья?
– Пожалуй, ты права…
В этот раз он пробыл у неё несколько дней.
* * *
Однажды Татьяна Николаевна встретила его с красным от злобы лицом и припухшими от слёз глазами.
– Говорят, что ты завел себе новую девку?
– Вздор. Это гнусные наветы, – отмахнулся он, не желая раздувать скандала.
– Это ты несёшь вздор. Тебя видели с ней!
– Мало ли, где и с кем меня могли видеть? Я часто бываю по делам службы или в силу иных каких-то причин в публичных местах. Может, мимо меня и проходила какая-то девица. Так что ж с того?
– Она бледная и тощая блондинка. Почти ребенок. Ты, верно, сошёл, голубчик, с ума? Очевидно, опустился до гимназисток?
Ему очень хотелось крикнуть в ответ, что его возлюбленной уже есть восемнадцать. И что просто она слишком молодо выглядит. Но он, конечно же, молчал. И только на скулах его расцветали красные пятна, и ходили от злости желваки. Закончилось всё это новыми оскорблениями.
– Истеричка! – кричал он, хлопая дверью, ведущей в парадное. – Постеснялась бы слуг!
– Развратник! – отвечала она. – Любитель малолетних гимназисток. Я сообщу о твоих похождениях в местную Управу, градоначальнику или в «Синий крест»! [5]
– Идиотка, – зло шептал он, унося ноги прочь из дома. – Господи, какая же ты идиотка.
И он вновь ехал на Гороховую, где его ждала вечно сонная, бледная и порочная Анна.
Когда позднее он пытался понять то, на что были похожи их отношения, то отчетливо осознавал, что кроме постельных сцен ему не о чем было и вспомнить. Это был долгий чувственный марафон. Они редко разговаривали о чём-то постороннем. О живописи, поэзии или литературе. Когда он пытался поговорить на любую отвлеченную тему, то видел, как прекрасные голубые глаза Аннушки делались сонными, она зевала и тут же засыпала.
И, тем не менее, его любовь к Анне продлилась около года.
Их свидания всё ещё были такими же бурными и полными страсти и откровенной похоти. Однако ему вдруг стало казаться, что эта связь высасывает из него последние силы. Он с удивлением стал замечать, что многие его костюмы сделались слишком свободными – они болтались на нём, словно на вешалке. За несколько месяцев он сильно похудел и осунулся.
«Неужели я стал меньше есть? – с усмешкой думал он. – Дурной пример ведь слишком заразителен…»
Но он тут же вспомнил, как третьего дня довольно плотно отобедал на Невском у «Палкина» [6]. В сей ресторации он с жадностью проглотил суп-пюре Сант-Гюрбер и палкинскую форель под соусом. А потом ему подали десерт – пудинг из фруктов гляссе а-ля Палкин. А пломбир Меттерних он велел упаковать в судок и отнес его своей фарфоровой, голубоглазой девочке. А ещё он вспомнил сочные расстегаи и душистый турецкий кофе у «Доминика». [7]
«Нет, я решительно не голодаю. Я ем, как и прежде. Даже, пожалуй, больше, чем прежде».
Когда он был в доме супруги, то она, бегло взглянув на него, произнесла странную фразу:
«Правильно мне Матвеевна нагадала. Эта бледная поганка скоро из тебя все соки высосет, и ты издохнешь, словно старый мерин…»
– Что ты опять несёшь? – отмахнулся он. – Иногда мне кажется, что ты бредишь.
– Это не бред! Гимназисточка твоя – сущая лярва.
– Замолчи…
И, тем не менее, её гадкие слова отчего-то сильно запали ему в душу. Теперь ему всё отчетливее казалось, что он стал стремительно худеть и слабнуть. Его собственное отражение в зеркале теперь напоминало ему образ безумного бедуина с горящими от лихорадки, черными глазами. Длинный нос его заострился, а бритые щеки сделались впалыми. Он даже серьёзно подумывал о том, чтобы нанести визит врачу.
Однажды, после очередной ночи, когда он был совершенно измотан любовной скачкой, она вдруг решительно поднялась с постели. За узкой обнаженной спиной потянулись светлые пряди. Сквозь прикрытые веки он видел её зыбкий силуэт. Он видел, как она надевала шёлковый халат, а после расчесывала волосы. А дальше он задремал, ухнувшись в водоворот крепкого, тягучего сна. Очнулся он от лёгкого касания. Когда он открыл глаза, то с удивлением заметил, что Аннушка сидела на кресле, подле кровати. Она была полностью одета. Даже худенькие ножки её были облачены в чулки и ботики.
– Куда это ты собралась? – он сел.
– Мишель, ты можешь больше не платить за съем этой квартиры, – пролепетала она тихим голосом.
– Это отчего?
– Сегодня мы с тобой расстанемся.
– Вот как?
Он встал с кровати и натянул на себя халат, босые ступни отыскали на холодном полу домашние туфли.
– Ты шутишь?
Он стал машинально искать портсигар.
– Нет, милый, я не шучу. Эта ночь была прощальной.
– Вот даже как? Может, ты объяснишь, в чём дело?
– Мишель, я ухожу от тебя.
– Подожди, что значит, ухожу? – насмешливо произнёс он.
К горлу подкатилась тошнота. Сердце тревожно заныло.
«Что она надумала, господи, – лихорадочно рассуждал он. – Неужели она бросает меня? Но почему? Соберись. Не будь тряпкой…»
За тот неполный год, пока они были вместе, он никогда не спрашивал её о прошлом. Ему казалось, что эти расспросы и лишние её откровения могут сломать тот эфемерный образ целомудренной, но жутко развратной нимфетки, который он слепил из неё в собственном воображении. Да, он умышленно не хотел ничего знать о прочих мужчинах в её жизни.
Наконец он отыскал портсигар, сел и закурил.
– Ну, я слушаю тебя…
– Мишенька, нам надо расстаться, – опустив глаза, повторила она.
– Тебе со мной плохо?
– Нет, Мишель, мне было с тобою очень хорошо. Я даже успела тебя полюбить.
– Ах, вот даже как? Полюбить? Ну?
– Да, полюбить… Но, знаешь, на днях вернулся из-за границы Александр Фёдорович, и я поняла, Мишенька, что его я люблю всё-таки больше.
  
– Какой ещё Александр Фёдорович? – неприятно поразился он.
– Ну, помнишь, когда мы познакомились, я рассказывала тебе о том, что ранее жила с ним.
– А, это тот самый высокий чин, который бросил тебя в квартире на Невском, а сам укатил с женой за границу? – на скулах Гладышева расцвели красные пятна, а уголки губ обиженно опустились.