Вздох (СИ)

И зачем весь этот огород городить?
Лишь для введения ключевой идеи: энтропии бытия.
Дескать, все сущее склонно впадать в хаотическое состояние, распадаясь, если не прилагать усилия для поддержания его в порядке. И это легко наблюдалось «невооруженным взглядом». Ведь никто не стал бы спорить о том, что заброшенный сад дичает, пашня зарастает, а дом обрушится? Это слишком очевидно.
  
В свою очередь, это позволяло перевести акт творения из конечного состояния в процесс. Превращая Бога из того, кто один раз сделал и забыл, в «садовника», что постоянно трудится над сохранением бытия. Через что объяснялся смысл участия Его в жизни людей и их спасению.
Ведь если акт творения завершен, то смысл Его участия уходит в категорию «неисповедимого пути». То есть, по сути, в плоскость прихоти.
Дальше же начиналось самое вкусное — то, ради чего вся эта конструкция и задумывалась. Человек в такой модели получался тем, кто создан по образу и подобию Его не просто так, а чтобы «возделывать свой сад». Посему путь к спасению теперь подавался не через пост, молитву и покаяние, а через упорный и ответственный труд там, куда воля небес человека занесла. Ибо на Страшном суде по делам судить будут.
Молитва, благодать и прочие подобные вещи, конечно, не выводились за скобку и оставались. Но они крепко переопределялись. Например, пост становился не слепым пищевым ритуалом, а методом укрепления силы воли, хотя и подавалось как аскеза ради усмирения страстей. Вводя ключевую идею не в том, чтобы безусловно следовать букве Писания, а в том, чтобы бороться со своими слабостями. Например, пищевыми. Молитва же подавалась в согласии с Евангелии, как поиск вдохновения и трезвление ума, дабы не терзался. Ну и так далее…
Это — силовой каркас.
Основа.
На которую можно уже навешивать разные аспекты космологии и мифа. Так, например, «Царствие небесное» и «Ад» Константин предложил «поместить» в имматериум. Чтобы раз и навсегда закрыть вопрос о географической локации их расположения. Равно как и Рай…
Зачем во всей этой затее был нужен Плифон, если Константин все продумал? Во-первых, не все, а только основное ядро. А во-вторых, кому-то очень грамотному требовалось все это оформить и правильно развернуть. Подбирая наиболее удачные цитаты из Святого Писания и максимально авторитетной части Предания.
Получалась удивительно гремучая смесь, полностью отрицающая исихазм и всякое пассивное созерцание как дорогу к спасению души. И пока такое вводить было рано.
Пока.
Но к настолько большим и значимым делам требовалось готовиться заранее. Чтобы не импровизировать «на коленке», рискуя совершить фундаментальные ошибки второпях.
Была бы воля Константина, так он целый дискуссионный клуб создал и прогонял конструкт новой идеологии через многогранный поток критики. Дабы «выловить блох» и устранить «детские болезни». Однако пока приходилось ограничиваться их тихими беседами…
Завершив сложную, можно даже сказать, «потную» беседу, император вышел прогуляться в сад.
Облагороженный.
Симпатичный.
Но требующий немало ежедневного труда. Тяжелого труда. Борьбы с сорняками, распадением формы, засыханием и голоданием, то есть, истощением земли, и иным…
— Государь, — произнес подошедший палатин, не прошло и нескольких минут прогулки. — Меня просили передать, что на монетном дворе все готово.
— Что, «все»?
— Не знаю. Они же молчат и лишнего не говорят.
— Спасибо. Ступай. — хлопнув его по плечу, произнес Константин. А сам направился на монетный двор… ну, то есть, небольшой цех в одном из старых дворцовых корпусов. Сетуя, впрочем, на то, что перевести дух ему не дали.
Короткая прогулка.
И вот он уже подходит к часовым.
Его узнали, но формально отработали, сверив со списками, которые сам император и утверждал, а также поглядели на золотой жетон «вездехода». Константин специально боролся за то, чтобы режим безопасности соблюдался безукоризненно.
— О! Государь! — оживился инженер. — Вы столь быстро пришли!
— Надеюсь, ты пригласил меня, все подготовив. — буркнул Константин, голова которого после общения с философом побаливала.
— Да! Конечно! Все готово. Прошу. — произнес он. — Вот, глядите. Все начинается здесь. В это печи. Где мы переплавляем медь в прутки.
— А формы? Как мы и обсуждали?
— Да-да, конечно. Вот на этом столике мы и ставим подогретые формы. Иосиф, покажи.
Уже немолодой работник подошел к столику и начал работать педалью. Та приводила механизм, похожий на прялку, только в самом конце вращалась не гребенка, а маленький эксцентрик, покачивающий сам столик. Несильно, но часто.
— Ваше предположение полностью подтвердилось. Прутки от такого колебания получаются на загляденье, — пояснил инженер.
Император кивнул, и они пошли дальше.
— Вот здесь, на этих валках, мы прутки в ленту и раскатываем.
— Это миланские валки?
— Да. Кованые, закаленные. Свои мы пока еще даже не пробовали делать.
— Зря. Надо попробовать из свинского железа их отлить.
— Да. Обязательно. Если все получится, то это просто чудо будет. Но… мы только-только наладили таким образом. Не до того было.
— Хорошо. Я вижу валки, через ворот крутят два быка. Вы иначе пробовали?
— Да. Конечно. И думаем доработать ворот, чтобы задействовать четырех или даже шестерых быков. Тяги не хватает.
Император кивнул.
Водяного колесо тут запитать было не отчего, а ветряная мельница… Константин замер.
— Что? — напрягся инженер, не понимая причину странной реакции императора. — Эти быки…
— Погоди, — остановил его жестом император. — Как ты думаешь, если поставить башню из камня. Допустив в пять, а лучше десять человеческих ростов. А сверху разместить резервуар для воды и небольшую ветряную мельницу, которая будет туда качать воду с уровня земли… Этого хватит, чтобы запитать водяное колесо подходящей силы?
— Возможно, — уклончиво ответил молодой инженер. — Признаться, никогда не сталкивался и даже не слышал о таких решениях. И оттого о них и не думал.
— Подумай. Потом доложишь.
— Конечно, — кивнул он. — Это может быть очень интересно.
— Много портите на прокате?
— Почти ничего не портим. Раньше, когда отливали прутки с пузырьками — случалось, что и каждая третья заготовка уходила на переплавку. А сейчас — хорошо. Одна из десяти испортится — уже неприятно. Обычно меньше.
— А тут у вас высечка? — спросил император, указывая на следующий станок.
— Именно так, — кивнул инженер…
Так, они и шли по цеху, перемещаясь вслед за заготовкой. И, наконец, все дошло до самого финала — до гуртовальной машинке. Простейшей. Две рейки с насечками с приводом ручкой через шестеренки.
Положил «кружок» на вводной лоток. Крутанул туда-сюда. И насечка на кромке готова.
— Если бы не Антонио, ничего бы не получилось, — в который раз напомнил инженер, наблюдая за тем, как император изучает готовые монеты.
— Антонио дель Поллайуоло… — медленно произнес Константин. — Ты ему должен что-то? Или он твой родственник?
— Почему вы так решили?
— Ты проделал большую работу. Этот цех, — махнул рукой император, — скорее всего, самый передовой во всей Европе, если не мире. По отдельности, конечно, все это в разных местах применяется. Но вот вместе и сообща — точно нет.
  
— Это правда, — охотно и весьма жизнерадостно произнес инженер, а потом, обведя рукой, добавил: — Это — моя гордость.
— И при чем тут гравер?
— Он мой старинный друг. В свое время его отец нашу семью сильно выручил, когда мы нуждались. Остро.
— Голодали?
— Хуже… Если вы позволите, я не хотел бы те дни вспоминать. Давно это было. Мы еще совсем мальчишками бегали. Тогда и сдружились.