Вздох (СИ)

— Ваша боль нам близка. — заметил брат Бартоломью.
— Очень, — согласились остальные.
— Думаю, что вы уже заметили — я борюсь с Хаосом и навожу порядок в городе всеми доступными мне силами. Прямо скажем — скромными. Но даже так — многое изменилось за тот крошечный срок, что я правлю этим призраком империи.
— Люди изменились, — подавшись вперед, произнес брат Фернандо. — Я три года назад инкогнито был в городе. По делам торговым. И… я не могу узнать людей.
  
— А… — замялся брать Бартоломью, — а то странное стихотворение?
— Какое?
— Sed quidtimer, cum iam nonsum ego? — постарался продекламировать томарец.
— Intra cineres, intra tenebris, intra dolores, — продолжил император, озвучив лишь строчку.
— Ad astra cado, Domino meo servo, — добавил Бартоломью.
— Mortuus iam, sed ago pro aliis[1]. — завершил Константин.
— Это очень странные слова.
— Мне казалось, что они полностью укладываются в слово и дух павлианства.
— Но такое самоотречение, это… такое обычно лишь у монахов.
— Любой мирянин вправе принести обет именем Его перед Ним. Тогда, после поражения у Гексамилиона, я понял — все или ничего. Империя в агонии. Для ее спасения нужны любые действия. И я или готов идти на все и до конца, либо древняя империя окончательно падет. Если вам угодно, то воспринимайте тело империи как нечто живое. И ежели оно тяжело ранено, то только самые решительные, компетентные действия могут ее спасти.
— А молитва?
— Никакое дело не будет успешно без Бога, — возразил император. — Кроме того, если корабль заливает водой, нужно брать ведро и приниматься за дела, а не погружаться в умную и глубокую молитву, не так ли?
— Всеми свое время и место, — улыбнувшись, кивнул брат Бартоломью.
Эти трое после этих слов смотрели уже на императора совсем иначе. Если раньше читалась осторожность и какая-то подозрительность, то теперь — что-то вроде уважения. Да и та настороженность отошла. Видимо, слова Константин поставили все элементы мозаики в их голове на свои места. Более того, они увидели в нем человека их склада — того, живущего ради обета. Еще и в такой глубокой степени самоотречения.
— Я удовлетворил ваш интерес?
— В главном. Нас все так же интересует многое, но, у каждого свои тайны. — ответил брат Фернандо.
— Ваши слова порождают много новых смыслов. — заметил брат Франциско. — Порой совершенно… неожиданных. Но мы понимаем вашу осторожность. — добавил он и кивнул на золотой перстень со знаком «Ω» на черненом поле.
— Мы тактика, расчет и дисциплина. Мы — буря, что сметает тьму с пути. — твердо произнес Константин слова одной песни, глядя брату Франциско в глаза. С мрачной, жуткой уверенности, пользуясь той эмоциональной накачкой, которой он себя настраивал.
Фанатично.
Экзальтированно.
Настолько, насколько это вообще было возможно. Из-за чего визави невольно отпрянул и растерялся.
— Даже так… — неуверенно произнес он.
Помолчали.
Гости переваривали.
Император же надеялся на то, что его смысловой посыл будет воспринят правильно. Тут работали и слова, и сама символика литеры, явно восходящей к христианству и эстетике Христа. Это ведь он «альфа и омега». В сочетании с явной симпатией к тамплиерам и иными оговорками подобное собиралось в достаточно простую и однозначную мозаику. Намекая чуть ли не открытым текстом о существовании еще одного осколка тамплиеров, тайного и сделавшего схожие с томарцами ставки. Только… не через связь с малой периферийной державой, а с умирающей империей, которую они пытались спасти.
Возглавив.
Ибо золотая «омега» читалась на фоне виденных ими медных и серебряных совершенно очевидно и однозначно.
— Вы говорили, что мы можем удовлетворить ваше любопытство, — наконец, произнес брат Бартоломью, оторвав свой взгляд от перстня.
— Я ищу людей, которые смогут построить мне… личную яхту, — чуть усмехнулся Константин.
— Яхту? — выгнул бровь брат Франциско.
— Несколько одинаковых личных яхт. Мне, супруге и ряду высшим сановникам. А мастеров нет. И взять их неоткуда. Итальянцы очень уж болезненно реагируют на это наше желание.
— Даже на то, чтобы вы обзавелись личной яхтой?
— Большой, крепкой и готовой держать удар личной яхтой. Я, знаете ли, опасаюсь пиратов, — едва заметно усмехнулся император.
Томарцы понятливо вернули улыбку.
Итальянцы к этому времени уже достаточно давно конкурировали с выходцами с Пиренеев. Обычно с Арагоном, но это невольно отражалось на настроении и Кастилии, и даже Португалии. Ну и, разумеется, на томарцах, которые и без того имели к итальянцам, пусть и через Папу, немало вопросов.
— Собственно, мне интересно, можно ли у вашего инфанта одолжить на время людей для постройки этих кораблей. Все-таки жить в таком городе и иметь… хм… даже пяти-шести крупных и хорошо вооруженных яхт… — развел Константин руками.
— Наш инфант едва ли сможет одолжить людей. Их не так много, и все они крепко заняты. Берберские пираты очень опасны и многочисленны, вызывая немало бед.
— Это… прискорбно.
— Но мы отказываем. — поспешно добавил брат Бартоломью. — В нашем деле нельзя опускать руки и нужно искать возможности.
— Истинно так, — кивнул император максимально серьезно.
* * *
— Государыня, — произнес Дмитрий Палеолог, едва заметно обозначив поклон.
Анна вежливо ему улыбнулась.
Ровно.
Аккуратно.
Что еще больше деспота восточной Мореи разозлило. Он рассчитывал немного спровоцировать молодую императрицу. Но она не реагировала.
Вообще.
Уделив ему минимум внимания. После чего обратилась к морейским аристократам, что прибыли в Мистры. Уважаемых аристократов. А здесь собрались многие старые рода с очень большой историей. Например, здесь были и Кантакузины, и Ласкарины, и ветка Комнинов. Вот с ними-то Анна и любезничала.
А Дмитрий мрачно наблюдал.
Умная и красивая молодая женщина приковывала к себе внимание.
Слушала.
Задавала уместные вопросы.
Но самым злым… самым болезненным для деспота были ее ремарки о том, как дела велись при Константине? Или предложение посоветоваться с ее мужем, который, быть может, он сможет им помочь.
Но не навязчиво и не везде.
А тонко и точечно.
Более того, кое-где она и сама предлагала встречные решения. Например, она рассказала, что Константин сейчас занимается организацией ткацких мастерских в столице. И ему можно напрямую продавать шерсть куда выше, чем венецианским купцам, если найти, на каких кораблях ее перевозить.
Выгода?
Еще какая! Вон какие лица у аристократов, которые буквально обступили.
Фома же Палеолог, сидел в сторонке, и с усмешкой поглядывал на старшего брата. Потягивая вино с самым добродушным видом.
Он понял все.
Лукас Нотарас не справился. Дмитрий саботировал его деятельность, не дав собрать здесь, в Морее никакой помощи. Поэтому прибыла дочка этого умного и деятельного человека. Аж целая императрица.
И Дмитрий должен был ее терпеть, потому что она была в своем праве. Более того — ничего не просила и не требовала. Сама обходительность. Одна беда — прямо сейчас она буквально обесценивала титул деспота в этой земле, переводя аристократов в прямое подчинение императору. Вон как крутится, раздавая людям надежду. Во всяком случае, именно так думал Фома.
Его брат тоже.
Они изредка переглядывались, но даже так понимания не находили.
Фома считал, что после подавления этого необъявленного бунта все вернется на круги своя. И деспот продолжит управлять этими землями. То есть, лично ему эта игра ничем не грозит.
  
Дмитрий же…
Он едва ли не скрежетал зубами от бешенства, осознавая то, как власть забирают из его рук…
Так длилось не очень долго.
Час или два.
Вспыльчивый и импульсивный Дмитрий просто не усидел. Психанув, он просто заблокировал Анну, изолировав ее от гостей, препроводил в покои.