Личное дело господина Мурао

– В вашей работе мне понравилось именно это рассуждение. А ваш товарищ, – он посмотрел на Кадзуро и слегка наклонил голову, – приятно поразил меня убеждением, что все люди скорее дурны, чем хороши, и при расследовании стоит исходить из этого. Правда, я искал только одного человека, которому мог бы довериться. Но кое-кто из группы сказал мне, что вы дружите, – и я уж больше не сомневался, что стоит попросить о помощи вас обоих.
  
– Спасибо за доверие, господин Мурао. Да, мы с Кадзуро вместе росли и неплохо думаем на двоих, – сказала я. – Пожалуйста, продолжайте. Что случилось потом?
– Я еще около часа метался по дому как безумный и проверял укромные места. Думал, что она доползла до какого-нибудь закутка и там умерла.
Я попыталась представить дом, в котором все случилось. Наверное, это была старинная кематия, такая, в какой я живу сейчас с тетей. Но там и закутков особенно нет – одни полупустые пространства, перегороженные ширмами. Вот ведь как Мурао испугался, выходит, раз весь вечер обходил дом!
– И все эти годы вы ничего не слышали о девушке. – Кадзуро делал записи в блокноте. – Ни до войны, ни… да, кстати, а где вы были во время войны?
– В Сингапуре. И еще в Индонезии [7].
Я повернулась к Кадзуро и сделала большие глаза.
Месяц назад, на праздник Хиган [8], мы все вместе – он с родителями и я с тетей Кеико – отправились на кладбище привести в порядок могилы родных, а потом сели немного поесть. Как это часто бывает, разговор зашел о войне. Хотя она закончилась семь лет назад, люди постарше реагировали на эту тему по-разному – и нас не раз предупреждали, чтобы мы не обсуждали ее вне дома.
Но Мурао сам уточнил:
– В самом конце войны, фактически по дороге домой, я познакомился на Хоккайдо с женщиной, у которой в Харбине погиб муж. Остался жить у нее, а в Киото бывал по делам – редкими наездами.
– Я просто хотел понять, почему нападение произошло через столько лет, – сказал Кадзуро. – Решил, что вы, должно быть, не жили в Киото.
– Так и есть: я вернулся сюда несколько месяцев назад.
Я спросила:
– Вы думаете, что та женщина выследила вас после возвращения в Киото, решила отомстить за давнюю обиду – и по какой-то причине начала с прислуги?
– Я уверен в этом, – ответил Мурао. – Поэтому мне нужна помощь даже не в расследовании, а прежде всего в том, чтобы узнать ее адрес. А уж с ним я пойду в полицию.
– Но почему не рассказать следователю про Наоко? Я уверена, ее адрес нашли бы в два счета.
– Я бы хотел, чтобы расследование прошло потише и побыстрее. Газетчики сейчас публикуют чуть ли не все, что известно следствию, – я слежу за криминальными колонками и, к несчастью, часто такое наблюдаю. Представьте, что я сообщу полиции, почему подозреваю Наоко, – пока ее будут искать, весь город будет обсуждать историю, которую я вам рассказал!
Какой-то резон в его словах был. В то время действительно пресса допускалась так близко к делу и публиковала так много, что нередко это мешало расследованию. Я подумала, однако, что стоит все-таки поразмыслить над доводами Мурао.
– А других врагов у вас нет? – спросил Кадзуро.
– Мне кажется, я скорее нравлюсь людям. – Мурао с улыбкой посмотрел на меня. Я смутилась, а он продолжил, слегка наклонившись к нам через стол: – Кроме того, я все-таки уверен, что покушение связано с той историей. Ведь прислуга была убита ударом в висок, раздета и уложена на пол душевой.
На несколько секунд за столиком установилась тишина. До того, как господин Мурао озвучил эту деталь, я готова была сомневаться, что причины преступления кроются в его прошлом, но теперь…
– Да, с таким аргументом трудно спорить, – признала я. – Скажите, господин Мурао, что вы помните про эту девушку? Как мы сейчас могли бы ее найти?
Он задумался.
– Честно говоря, немногое. Она из хорошей семьи. Жила тогда, кажется, где-то в северо-западной части города.
– Как ее фамилия?
– Одзава. Одзава Наоко.
– Мы живем около школы Сагано. Это тоже на северо-западе, – сказала я. – Попробуем узнать что-нибудь. Одзава – не самая распространенная фамилия; может быть, моя тетя или родители Кадзуро помнят что-то об этой семье.
– Хорошо. Только, если возможно, объясните им причину вашего интереса как можно деликатнее. – Господин Мурао приложил руку к груди. – Наверное, я не имею права просить о подобном, и все же. Просто представьте, какое раскаяние я чувствовал все эти годы и в каком положении я теперь из-за ошибки, которую сделал почти двадцать лет назад.
Кадзуро шумно выдохнул – он так делал, когда сдерживал смех. Я не знала, распознал ли писатель в этом звуке что-нибудь оскорбительное, но на всякий случай поспешила отвлечь его:
– И еще один вопрос. Скажите, вы расспрашивали соседей о том, не видел ли кто чего необычного около вашего дома?
– Конечно. Но я бы не сказал, что это помогло делу. В день убийства сосед заметил велосипед, прислоненный к моему забору. Он его запомнил, потому что велосипед был военный, черный – точно такой же, какой был у него самого. Вроде бы у него была немного погнута рама. Не знаю, имеет ли этот велосипед значение и может ли он принадлежать Наоко. Может быть, его на несколько минут прислонил к моему забору случайный человек, которому понадобилось зайти в лавку рядом. В любом случае, найти такой велосипед непросто.
– А нет ли у вас фотографии Наоко?
– К сожалению, нет. – Господин Мурао отставил чашку и немного подумал, затем жестом показал официантке, что нас нужно рассчитать. – Вот, кажется, и все, что я могу вам сообщить. Но займу у вас еще одну минуту. Вы ведь понимаете, я не могу просить о помощи безвозмездно – и не собираюсь этого делать. Я мог бы предложить просто оплатить ее, но деньги, думаю, не так интересны, как профессиональные возможности – хотя, если есть желание…
Он посмотрел на меня. Я покачала головой. Брать деньги я бы не стала в любом случае, но вот рекомендация настоящего писателя мне наверняка пригодилась бы.
В редакции у меня были не самые интересные задачи. По большей части я просто разбирала рукописи, а те, что проходили первичный отбор, перепечатывала на машинке, чтобы старшим редакторам было удобнее их читать. Между этими занятиями я делала кофе, договаривалась о встречах и выполняла личные поручения господина Иноуэ, моего начальника. Из-за происхождения мне было непросто устроиться даже на такую должность, но работать всю жизнь секретарем мне тоже не хотелось. А было бы хорошо стать настоящим редактором: решать, что и когда публиковать, открывать новые направления в журнале и даже когда-нибудь основать собственный…
– В общем, я мог бы оказать ответную услугу вам обоим. Вы, Кадзуро, насколько знаю, трудитесь фотографом – а хорошим изданиям всегда нужны снимки. Ну а с вами мы тем более договоримся… Простите, – сказал Мурао, посмотрев на меня. – Я всего лишь имел в виду, что мы оба работаем с текстами и могли бы помочь друг другу.
Кадзуро вдруг торопливо засобирался:
– Я вижу, что мы договорились, – и в таком случае покину вас. Мне нужно отойти по делам. Вы, господин Мурао, проводите Эмико до дома?
Это было неожиданно – и я успела подумать, что писатель откажется, сославшись на недостаток времени, или, что еще хуже, согласится, всем своим видом показывая, что делает это исключительно по просьбе. Но он закивал, даже не дав Кадзуро договорить:
– Конечно. Тем более что я хотел расспросить Эмико кое о чем. Вы говорили, что попросите тетушку узнать что-нибудь про ту женщину. А она давно здесь живет?
  
Я встала из-за стола и едва успела помахать Кадзуро, который почти выбежал из рекана.
– В Киото? Всю жизнь. – Я поймала на себе вопросительный взгляд писателя. Конечно, ему было интересно, почему я со своей европейской внешностью имею тетку-японку, которая с рождения живет в старой столице.
Мы вышли на улицу.