Соври, что вернешься (СИ)

— Н-да, мысли — это такая вещь, их не отключишь, — сетует Андрей, соглашаясь со мной.
Наполнив стакан, он даёт его мне. Я беру и сажусь туда же, где и сидела, когда мы пили чай. Только в полутьме все предметы кажутся загадочными и угловатыми.
Шевеление сбоку! Это Чарлик решил сменить позу во сне.
— Хотите, я ещё раз постучусь в его дверь? — предлагает Андрей, опираясь рукой о соседнюю стену.
  
Он раздет. Ну, точнее… Он без футболки. На нём только штаны, да и те чуть ниже, чем им положено быть. Видимо, тоже накинул? Не ожидал, что я выйду?
— А теперь под каким предлогом? — решаю спросить.
— Ну, — произносит не без иронии, — Спрошу у него, как пройти в библиотеку?
Я беззвучно смеюсь.
— Или… Скажу, что он меня заливает, к примеру!
— Так вы же с ним на одном этаже?
— Ну, и что? — упрямо добавляет, подумав.
— А что, если, — мне приходит гениальная мысль.
— Если что? — уточняет.
— Нет! — отвергаю я, передумав. На самом деле я думала, чтобы Андрей сообщил ему, что он якобы не против был наведаться к его зазнобе, пока его не было дома. И тогда выходит, что ребёнок может быть от него. Ну, та, естественно, станет всё отрицать. А как же иначе? Но зерно сомнения всё же посеется…
— Ну, что, Кать? Говорите! Мне же теперь любопытно, — настаивает он.
— Нет, не скажу, — упрямлюсь на этот раз я, — Я итак вас втянула во всё это.
— А я и рад вам помочь.
Мы какое-то время молчим. Пока я, забыв о стакане с водой, не провожу рукой в воздухе. Стакан падает вниз и разбивается, судя по звуку.
Гроза за окном уже стихла. Но где-то вдали грохочет гром…
— Господи, от меня одни проблемы у вас, — шепчу я, пытаясь увидеть в полутьме, на полу, осколки стакана.
— Сидите! — командует Андрей, — Не вставайте только! А иначе порежетесь!
Он включает свет над раковиной, чтобы увидеть, куда наступать.
Я сижу, поджав ноги, на стуле.
Андрей возвращается с веником и совком.
— Можно я? Пожалуйста! — умоляю, пытаясь хоть как-то исправить ситуацию.
— Ни в коем случае! — он не даёт.
Убирает осколки. Однако, поднявшись, я тут же «ловлю» один из мельчайших, ногой.
— Ай!
— Что?
— Что-то впилось, — сажусь я обратно на стул.
— Чёрт! — ругается сам на себя, — Надо было тряпкой…
Я задираю ногу, чтобы рассмотреть подошву.
— Так, сидите, Кать! Я сейчас всё сам осмотрю. Я же хоть и стоматолог, но всё-таки врач, — иронизирует он.
Он возвращается с настольной лампой и устанавливает её так, чтобы она светила прямо на подошву моей ноги. А ещё на мой целлюлит… И в целом, на мои голые ляжки.
— Вот он, зараза, — сквозь зубы рычит.
Я кусаю губу, чтобы не рассмеяться. Андрей забавный. Местами. А иногда грустный очень. Такой, что мне хочется его рассмешить. А иногда он сам меня смешит. Вот, как сейчас. Сидит, склонился над моей ногой, и разговаривает с ней:
— Сейчас, потерпи, я только немножко его поцеплю… Вооот так!
Я понимаю, что именно так он, наверное, говорит со своими пациентами. Обещает не делать им больно, но делает. И мне тоже делает. Я ойкаю! И вижу кусочек стекла у него на ладони.
Он демонстрирует мне:
— А вот и наше стёклышко! Теперь нужно ранку промыть и заклеить.
Он всё это делает бережно и осторожно. Я невольно любуюсь тем, как его руки ловко манипулируют пластырем, ватным тампоном, пинцетом. И представляю его в медицинской маске и шапочке. В белом халате, который ему, я уверена, очень идёт.
— Ну, вот, готово, — говорит он, когда моя правая лапа заклеена, — К утру заживёт, я надеюсь.
«Права лапа», — думаю я. И почему мне пришла на ум эта ассоциация именно сейчас? Ведь так Юрка любил говорить! Моя правая лапа, и левая. Ведь я же Катёна, котёнок. И у меня лапки.
Наверное, я плачу. Так как Андрей говорит:
— Неужели, так больно?
Я киваю, не в силах сдержаться. И слёзы текут ещё сильнее. Я, наверное, сейчас так похожа на ребёнка, который ушибся, и некому его пожалеть.
— Ну… Не надо, — Андрей тянется к моему лицу, чтобы вытереть слёзы салфеткой.
Ещё секунду и я рыдаю навзрыд у него на плече. Он стоит на коленях, и таким образом я, всё ещё сидящая на стуле, могу наклониться к нему. И плевать, что он голый! И что слёзы мои текут теперь уже не только по моим щекам, но и по его плечам тоже.
Плевать, что он гладит меня по волосам и по спине, а у меня там нет лифчика, только футболка.
И плевать даже на то, что, дождавшись, когда я наплачусь, он продолжает баюкать меня и шептать:
— Всё наладится, слышишь? — перейдя, таким образом, на «ты».
Наверное, когда ты плачешь на плече у мужчины, то это автоматически означает, что он тебе уже не посторонний? Так как, когда я всё же решаюсь отстраниться, а Андрей держит в ладонях моё зарёванное лицо, то я не препятствую этому.
Я не убираю его ладони от своего лица. И даже не думаю в этот момент о том, как я выгляжу. Ну, как я могу выглядеть? Жутко! Глаза так заплыли, что я с трудом вижу его. Нос, вероятно, огромный и красный, как у клоуна.
Но Андрею, похоже, нравится всё это. Так как он вытирает мне щёки. Палец «случайно» касается губ. Я вздыхаю и вздрагиваю. Но продолжаю сидеть неподвижно. А он… Он! Он…
Промежуток между тем, как мы сидели на кухне, а затем оказались лежать в его спальне, стирается. Видимо, так бывает у людей, которые пережили какую-то встряску? Мозг просто стирает ненужное. То, как быстро, легко, я сдалась…
Я лежу на незнакомой постели. На мне незнакомый мужчина. И он так силён, так красив. И так… нежен.
Мы целуемся страстно и сладостно. И тело моё отзывается так… Как давно уже не отзывалось на мужнины ласки. Нет, мне всегда было очень приятно заниматься сексом с Юркой. Но в последние годы приелось. И я смиренно считала, что просто моё либидо со временем угасает. Что мне уже не нужно столько любви, как бывало в начале. И даже начала подозревать у себя первые признаки климакса…
Нет, я никогда не отказывала мужу в ласке. Если он хотел секса, а он хотел его регулярно, то давала. Иногда без особого энтузиазма, мотивируя тем, что устала, или болит голова, или день цикла не самый удачный. Но Юрка никогда не требовал от меня полной отдачи. Он пытался доставить мне удовольствие. Но, не дождавшись, кончал. А мне, если честно, был важен сам факт.
Но сейчас… Эта новизна. Это запретное, тайное. То, что нельзя! И никто не узнает…
Я сама поражаюсь тому, как легко отдаюсь. Как запросто позволяю ему снять с себя футболку и трусики.
— Ты такая красивая, — шепчет он в губы. Целует взасос. Его поцелуй имеет вкус сигарет и лекарства. А мой, наверное, очень солёный от слёз?
Мы целуемся и так крепко сжимаем друг друга в объятиях. Мои руки бродят по его обнажённой спине. Его лопатки и мышцы, то напрягаются, то расслабляются. В то время, как губы уже отыскали заветную точку за ухом. От стимуляции которой я просто тону…
Палец его, оказавшись на клиторе, не нажимает, а гладит. И я «распускаюсь», давая ему… И подставляю себя для ещё больших ласк, для ещё более стыдных объятий. Андрея просить не приходится! Он приникает губами к грудям, то к одной, то к другой.
Такое чувство, что у него не было секса, как минимум, год. А у меня? Мой-то секс был недавно.
Но в этот раз всё иначе. Иное всё! Звуки, запахи, отзвуки ласк у меня в голове. Мой рассудок вопит: «Что ты делаешь? Мстишь?». А я заглушаю его тихим стоном, когда Андрей, разбудив мою плоть, проникает в меня одним пальцем.
— Я сейчас, — шепчет он, слезает с меня. Но рука его продолжает сжимать мою руку, как будто он не желает меня отпускать насовсем…
Я понимаю, что он ищет в тумбочке презерватив. И не находит его, к сожалению.
  
— Чщщщёрт! — оседает на пол. Он тоже голый. И когда успел снять штаны?
Я размышляю. А можно ли без презерватива? Ну, ведь Коростелёв спал со своей малолеткой без защиты, по ходу? Раз у него там уже приплод намечается.