Соври, что вернешься (СИ)

О, господи! Ужас какой.
Я нехотя опускаюсь на стул.
— Руку сюда ложите!
«Кладите», — исправляю про себя.
— Кулаком работайте! — командует женщина. И в каждом её слове слышится неприязнь.
Она действительно берёт шприц, наподобие тех, которыми делали уколы в старых советских фильмах. В комедиях, к слову! Я и не думала, что такие шприцы ещё существуют.
«Сколько же крови ей нужно?», — думаю, глядя на шприц. У меня столько нет!
  
Она наворачивает иглу на шприц, как будто насадку на дрель.
Голова начинает кружиться.
— Кулаком работаем! Сказала же! Вены вон не видны! Как колоть я должна? Наобум? — буквально нападает она, упрекая меня за то, что у меня не видны вены.
От обиды мне хочется плакать. Надо было маму с собой позвать! Алёнка-то ещё в Орле.
Я представляю, как рядом Андрей. Как он держит меня за руку. И Чарли! Обязательно Чарли. Как он лижет мне руку. И тыкается в неё своим прохладным носом…
Женщина обвязывает мою руку выше локтя жгутом так сильно, что я прекращаю чувствовать всё, что ниже локтя.
Она щупает мой сгиб, мнёт его, пытаясь увидеть вену.
— Что за руки такие? Не руки, а чёрт знает что! — шепчет себе под нос.
Я ощущаю какое-то жжение ниже пояса. Боль поражает так внезапно, что я вскрикиваю.
— Я же ещё ничего не сделала? — удивляется женщина.
Она действительно ничего не сделала. Это не она! Это что-то другое.
Раздвинув ноги в брюках, я вижу кровь…
— Эй! Ты чего это? А ну прекращай, — смотрит она на меня, как будто я могу прекратить это кровотечение.
— Ах! — я пытаюсь подняться, — Врача… позовите… врача…
Но встав в полный рост, опадаю. Утащив за собой клеёнку, на которой лежала рука для укола, я падаю на пол. И уже не слышу, как громко топает женщина, крича в коридор:
— Врача! Позовите врача!
  
Глава 30
 
Поначалу он просто хотел укокошить его. Он ведь думал, что Катька его! Что она никому не нужна! Ну, обрюхатил её какой-то заезжий, или вообще, женатик. Который, под угрозой разоблачения, скрылся. И теперь ей просто стыдно его предъявить.
А потом этот человек явился. Прямо в больницу к его жене.
Он узнал его. Это был тот самый сосед из квартиры напротив. Он частенько здоровался с ним, когда ночевал у Вики.
У него ещё собака была симпатичная. А в последний раз он говорил, что нашёл кошелёк.
Он стоял у кровати Катиной. Стоял с цветами. А Катя была без сознания. Уже третьи сутки была без сознания.
Врачи говорили, что ребёнок чудом уцелел. А мог случиться выкидыш! И что сейчас она очень слаба, и ей нужен покой.
Он решил отложить все судебные тяжбы. Он даже хотел прекратить их совсем. Помириться, когда она откроет глаза. Сказать ей, как любит. Как тосковал без неё! Как сильно соскучился. И как ему жаль…
А теперь этот человек приехал сюда, заявился как к себе домой. И стоял возле Катиной постели.
Это он должен был стоять здесь. Это он оплатил эту палату! Это он велел сообщать ему всё. Первую ночь он спал прямо в кресле, надеялся быть первым, кого она увидит, когда проснётся.
Но Ира боялась ночевать одна в пустой квартире. Он отвёз её к бабушке. Дочка спросила:
— Как мама?
Он взял её руку. Маленькую, нежную, девичью ручонку, и сжал её:
— Всё хорошо. Ей уже ничего не грозит.
— Но она же в больнице, — закрыла дочка глаза и заплакала. Как будто одно слово «больница» уже предвещало негативный исход.
— Всё хорошо, Ириш, — он обнял и подумал. А ведь Вика не так уж и намного старше его дочери, Ирки. Всего на пять лет.
И впервые, возможно, за всю его жизнь, ему стало по-настоящему стыдно…
— Папочка, она же поправится, правда? — плакала Ирка и жалась к нему.
— Ну, конечно, малыш, — а он всё продолжал её гладить и успокаивать.
— Пап, я хочу к ней! — снова попросилась она.
— Она сейчас спит, ты всё равно не сможешь с ней поговорить, — ответил он честно.
— Пап, — успокоилась дочка, — А скажи ей тогда, если она проснётся раньше, чем я буду рядом. Скажи ей…
— Ммм? — промычал он, продолжая обнимать.
Голос дочери снова сорвался на слёзы:
— Скажи, что я люблю её!
Он прижал её крепче, и боль в груди опалила, разлилась горячим пламенем.
— Она знает, — прошептал.
Его дочь была так похожа на него самого. Наверное, это их сблизило в трудной ситуации? А сын был в маму. Это плохо, конечно! Мужчине не пристало быть ведомым и нерешительным. Но он любил его сильно. И сердце рвалось из груди, когда видел.
Нет, он не хотел отбирать у неё это право общения с сыном. Он даже думал, великодушно позволить ей опекать его. В самом конце! Сначала вымотать, довести её до полного изнеможения. Чтобы она поняла, как провинилась перед ним. Чтобы знала, что поставила на кон.
Но он и не думал, что будет вот так…
Что его ухищрения приведут её к больничной палате. А теперь она лежит там, без сознания. Дышит, но не слышит его. А может быть, слышит?
И он, надеясь только на это, просил у неё прощения, в ту, самую первую ночь её полной отключки.
Он говорил с ней, он целовал её руки, и гладил и не отпускал:
— Катенька, милая, солнышко, котёнок… Ну, прости меня за всё! За всё, слышишь? Ну, хочешь, я умру? Ну, хочешь, меня убей? Забирай всё, и фабрику, и квартиру. Всё тебе отдам. Только очнись! Только глазки открой. Я просто хочу, чтобы ты жила и дышала. Чтобы ты родила. Неважно, чей это будет ребёнок. Я уже простил тебя, Кать! Я простил всё. Ты меня наказала, Кать! Хватит. Я понял. Я понял…
Он плакал, когда говорил это ей. А теперь…
Этот мудак явился сюда, к его законной жене. И стоял с букетом каких-то цветов, и смотрел на неё сверху вниз так, как будто имел на неё хоть какое-то право.
Юра вошёл в палату.
— Ну, здравствуй!
Мужчина поднял голову, но не отшатнулся. Не испугался. Не попытался сбежать. А просто ответил ему также ровно:
— Привет.
— А мы уже виделись, да? — уточнил Юра, прищурив глаз.
Тот усмехнулся:
— Похоже на то.
— Сосед с кошельком? — констатировал Юра.
Мужчина ничего не сказал на это, только улыбка никак не сходила с лица.
«Ты чему улыбаешься, гад?», — подумал он. И захотелось стереть с его лица эту улыбку.
— Что же ты наделал, сосед с кошельком? — проговорил он задумчиво, — Ты ведь жизнь чужую разрушил.
Мужчина сглотнул и улыбка сползла:
— Я ли?
В палате раздался отчаянный писк. И оба они обернулись. Тело Кати дрожало, тряслось. Как будто от судорог. Аппарат, к которому она была «пристёгнута», изображал сразу столько всего…
«Пульс… Это пульс!», — понял Юра. Метнулся в коридор. Заорал что есть мочи.
— Врачааааа!
К нему кинулась медсестра, что сидела тут же. Катя металась, как больной эпилепсией. Как будто в неё что-то вселилось. А пульс так частил, что было страшно, вдруг он вот-вот оборвётся?
Врачи прибежали, отодвинули обоих мужчин.
— Вон из палаты! На выход!
Они нехотя попятились. Медсестра захлопнула двери палаты. В маленькое окошко он следил за тем, что происходит внутри. Как они распахнули её халатик, как стали бессовестно щупать и мять.
Медсестра вколола ей что-то, и Катя успокоилась.
— Какого чёрта творится, — прошептал он и провёл по лицу.
Андрей стоял возле стены:
— Не бойся, она не умрёт, — сказал так уверенно.
— Да кто ты, чёрт возьми? Ангел? — раздражённо покосился на него Юра.
Андрей усмехнулся и посмотрел на букет. Он потряс им в воздухе:
— Их бы в воду, завянут.
Они дождались, пока медсестра выйдет к ним. И кинулись ей навстречу, позабыв о недавней вражде.
— Как она?
— Она в сознании?
  
— Как ребёнок?
— Он жив?
— Состояние стабильное, но к ней пока нельзя. Ребёнок в норме. Мы проводим анализы, — спокойным тоном произнесла медсестра.
— Я останусь, — бросил Юра.