Воин-Врач VIII (СИ)

Император же, как рассказывали Ставр, Гнат, отец Иван и Абрам с Мойшей, был страстным охотником. Медведей, говорили, пока не добывал, но оленей, кабанов, волков, лис и прочей пушной живности извёл без счёту. Лошадей ценил и знал в них толк, в оружии разбирался отлично. Ясно было, что мимо ледни ему пройти с невозмутимым каменным германским профилем не получится никак. Так оно и вышло. А поскольку годами он был чуть постарше Ромы, Всеславова первенца, то и выдержки с нордическим хладнокровием имел пропорционально возрасту — негусто. Вот и агитировал великого князя за советскую власть. Ну, то есть за участие его колбасных войск в нашем ледняном чемпионате. Но, кажется, названия и страны-хозяйки команд, написанные и нарисованные схематично на разлинованном листе дорогой бумаги, пусть и имевшем вид прискорбный, императора подуспокоили. Как и Магнуса, что стал делать паузы всё длиннее, явно внимательно подбирая слова. Или задерживая внутри те, что рвались, не дожидаясь подбора.
  
— Я лично потратил много сил, средств и времени на то, чтобы подготовка и проведение игр шли честно и открыто. Если сейчас я выпущу на лёд полуфинала два отряда, не игравших ранее, то вся работа — коту под хвост. Я не боюсь того, что ваши победят наших, как и того, что наши одолеют ваших, Генрих. Я не хочу того, чтобы это было сделано в обход правил. Мне, как вон тому ландграфу новоявленному, так честь не велит делать. Те, кто живёт в границах нашего союза, соблюдают правила и законы в том числе и потому, что твёрдо уверены в том, что это обязательно для всех и каждого. И мне всё равно, кто нарушит: псарь, пахарь, рыбак или звонарь. Или мой сын. Любой будет наказан за нарушение. В этом залог исполнения закона, в том, что он одинаков для каждого. Орднунг, ферштейн?
Последние слова Всеслав беззастенчиво выдернул из моей памяти. Они-то, видимо, и добили делегатов. Всех причём, и немцев, и наших.
— Орднунг? О, дасс штиммт! Зэр гут!* — оживился император. А вот Магнус наоборот «подзавис», как говорил мой младший. Родная речь с неродной стороны явно сбила ему что-то в последних несбитых настройках.
* Ordnung? Das stimmt! Sehr gut! (нем.) — Порядок? Всё верно! Отлично!
Видеть ли́ца патриарха, великого волхва и прочих королей-ярлов-конунгов было… надо. Это не описать, пожалуй, их просто надо было видеть.
Когда к площадке шагом, почти по-тёмному, подъехал ряд, где в центре были русский Чародей и германский император, а чуть правее — аж два Гната Рыси, и все при этом вполне по-дружески беседовали между собой, случилось много всего.
Хаген «Тысяча Черепов», невозмутимый и хладнокровный ярл Швеции, вскочил, выпучив глаза и тыча указательным пальцем в подходящих. При этом безуспешно пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, широко разевая ещё и рот. Но слова, вероятно, доброго приветствия и тёплой встречи, намертво застряли где-то в бороде, не пуская атмосферу внутрь ярла. Сам же он при этом локтем левой руки, свободной от тыканья вперёд пальцем, совал под рёбра точно так же подскочившему рядом Олафу Норвежскому. Тот рта не открывал, берёг дыхание, видимо. И просто колыхался от шведских тычков в бок, какими, пожалуй, можно было бы выбить не самую хлипкую дверь. Рядом с ним, не имея сил встать, грыз ногти датский королевич. Или конунгович? Сын Свена Эстридсона, короче говоря. Причём грыз он ногти на обеих руках сразу, и, кажется, не меньше четырёх одновременно. Шоломон и Болеслав истово крестились сами. Отец Иван крестил подходивших всё ближе нас, явно с недобрым, но объяснимым умыслом подтягивая поближе посох.
— Здравы будьте, люди добрые! — с напускной лихостью заявил великий князь, остановившись перед центральным всходом на трибуны. За спиной его один из Гнатов Рысей доходчивыми знаками показывал отряду «Полоцких Волков», что бросаться с клюшками наперевес на гостей — не комильфо. Рядом с ним стоял тот, кто знал, в отличие от оригинала, значение слова «комильфо», но, слава Богам, стоял он молча.
— Гостей, однако, намело под вечер, а? Видали? — Всеслав, видимо, решил, что в части сказочности, граничившей с полным абсурдом и идиотизмом, и нам, и зрителям, терять было уже нечего, поэтому вещал первое, что приходило на ум и на язык. Но уверенно. — Мы, главное, едем себе, едем, а тут — глядь!..
Чародей хлопнул в ладоши, надеясь привлечь довольно рассеянное внимание онемевших трибун. Но, видимо, перестарался чуть, потому что в числе ответов на его неожиданные слова и жесты с мест начали доноситься вполне ожидаемые и ситуации адекватные. Про «глядь» там тоже было. Кажется.
— Немцы! — лицо Всеслава убедительно изобразило неожиданность на грани с испугом. Зрители же являли собой картины состояний предобморочных, как по учебнику. Некоторые были похожи и на опасно близких к коме.
— Гнат глянул на них и говорит мне, тоскливо эдак: «Эва сколько их привалило-то, княже. В одного не осилю, хоть порвись!». И видали⁈ Надвое за Родину разорвался, прям на глазах у нас, Вратислав вон не даст соврать! Ты не дашь же?
По чеху было понятно даже в темноте, что он не готов к вопросу. Ни к этому, ни к любому другому. С лицом деревянным, как у Буратино, только грустным, как у Пьеро, он сперва покивал, а потом покачал головой. Молча. Наверное, имел в виду, что-то вроде: «ну да, не дам».
В общем, как говорил мой старший, «в связи с отсутствием наличия необходимости и здравого смысла», с приходом ночи и «ибо потому что» игр продолжать не стали. Как совершенно справедливо отметил замечательный Николай Николаевич Озеров в 1972 году, «такой хоккей нам не нужен». И по тому же самому «потому что» отпаивать гостей богатым ассортиментом отца Антония пришлось едва ли не до самого утра
Чемпионат доиграли за два дня. На пьедестале под «стенгазетой» выстроились «Полоцкие Волки», «Витебские Васильки» и «Готландские Чайки». Кто бы мог подумать, но Хагеновы викинги натаскались за короткое время вполне прилично. Да и в принципе общий уровень команд был гораздо ближе к привычному мне, морщиться каждую минуту, как на самых первых играх, необходимости уже не было. Игры были захватывающими и интересными даже для меня, что уж говорить о жителях и гостях, уроженцев этой эпохи, где время тянулось размеренно и чинно. До определённых событий, когда влез в него, как в полость, обеими руками, один старый хирург, погибший тысячу лет тому вперёд.
Город, украшенный в бело-голубое с золотом, в цвета «Васильков», ликовал. Как было уже заведено, корчмы платы не брали и работали на вынос до последнего клиента, часто сочетая оба момента. Народ братался на улицах, на торгах и площадях, договариваясь встретиться на будущий год на следующем чемпионате. Кто-то очень ушлый пустил слух, что будут сражаться раздельно отряды с правого и левого берегов Днепра, а уж после — победители промеж собой сойдутся в Полоцке. Глеб, наверное, больше некому. Он про восточный и западный дивизионы как услышал — аж глаза разгорелись.
Серебряный кубок, здоровенная, ведёрного объёма бадья, высился на специальной тумбе перед воротами княжьего подворья, рядом с точно таким же, только золотым. Тяжёлые вышли посудины, за первое место так особенно, ледняки, передавая его из рук в руки, устали, кажется, не меньше, чем на финальной игре. Но порядок есть порядок: на третий день после чемпионата на экране появились портреты всех отрядов, Леся постаралась, а кубки заняли почётные места возле штаб-квартир, главных теремов команд. И, поскольку «Волки» гостили по-родственному у «Васильков», у воеводина двора стояли обе бадьи. За сходную цену можно было заполучить портрет на бересте или даже бумаге, на фоне обоих трофеев. Очередина не спадала ни днём, ни ночью. Народ оставлял торбы, валенки, посохи, вбивая в снег, отмечая очерёдность, а поутру занимал места, покинутые на ночь. Одному-единственному новогородцу, решившему поменять местами свой заплечный мешок с торбой одного смоленского купца, какие-то неизвестные доброхоты поменяли прикус и форму лица, с правильных на неправильные. Больше желающих не находилось. Для детишек и баб мигом сообразили шатры и кибитки, где были жаровни, горячая еда и питьё. Туда и выученики великой княжны, рисовавшие с натуры, забегали руки погреть. В прямом смысле, у углей или о горячую кружку.