Воин-Врач VIII (СИ)

Проводить чемпионат решили под Витебском. Там и русло Двины шире было, и ме́ста по берегам свободного не в пример больше, чем под Полоцком, который за недолгое время разросся во все стороны так, что и не описать. Здесь же, под боком и приглядом дядьки Василя́, развернули «модульные» гостиницы, шатры и палатки, наморозили борто́в для десяти аж хоккейных коробок, прикинув, как и где на них можно и нужно было проводить матчи так, чтобы выдержал двинский лёд. К середине марта он, конечно, был всё так же крепок, но на такую нагрузку, понятное дело, не рассчитан. Выстелили реку от берега до берега деревянными трапиками-переходами, распределив вес ожидаемых зрителей на бо́льшую площадь. И сами трибуны, «лавки горой», ставили на дощатые щиты, сделанные для тех же самых целей.
  
Старый Василь только диву давался, прогуливаясь по городским стенам. И тому, как быстро возникали постройки, за день вырастая, кажется, прямо на ровном чистом снегу. И тому, сколько нового народу понаехало во вверенный ему город. И начинал верить тому, сколько должно было приехать ещё. Числам, которые называли Всеслав и Глеб, доверять не было никакой возможности, конечно. Сперва, до того, как началась подготовка. Теперь же они сомнений не вызывали. Зять и внук снова не ошиблись. За их слаженной работой наблюдать тоже было сплошным удовольствием.
Вот к группе на снегу подлетел буерак с полосатым, бело-синим парусом, вестовой или «спецсвязь», как непонятно называл их Всеслав. Оттуда выскочила щуплая фигура, но по тому, как она взлетела над бортом и снегом, и как приземлилась на обе ноги в паре шагов от стоявшей группы, было понятно — нетопырь, да притом из опытных. По рукам, соединившим щуплую фигуру с высокой и статной даже с воеводиными старыми глазами было ясно: князю весточка пришла, да в самые руки, важная, видно. Контуры высокой фигуры чуть расплылись — не иначе, Гнатка Рысь за плечом Чародея встал, как и всегда. А по левую руку, наверное, Глеб, княжич. Вон, пониже его контуры стали — знать, торбу свою диковинную, с кожи пошитую, какую зять почему-то «планшеткой» звал, потянул да на колено положил. Наверное, ответ сразу давали оборотни, старший да младший. Про Глеба-то Всеславьича после похода его за Дунай тоже теперь всякое говорили.
Щуплая фигура приняла что-то невидимое издали от поднявшейся слева, склонилась до земли — и неуловимым волчьим ско́ком взлетела на борт буерака, который, кажется, начал движение, ещё не дождавшись посадки. И за десяток-другой ударов сердца скрылся за поворотом Двины, уносясь обратно в стольный Полоцк.
Таких, вестовых, каждый день прилетало с десяток. И Всеслав, чаще всего, диктовал ответы удивлённому сыну так, будто очередное полученное невероятное известие не было для него сюрпризом, а ответ был готов заранее, причём уже в условных словах и сокращениях. А Рысь за плечом старого друга держал лицо невозмутимое и равнодушное, словно тоже ожидал именно с этого буерака вот точно этих самых весте́й. И только когда новости выходили совсем уж ни в какие ворота не лезшими, позволял себе шипеть слова и междометия, выдававшие некоторое удивление. Про мать преимущественно. Косясь при этом на Чародея так, будто никак не мог решить, осенить ли его крестным знамением, чтоб проверить, не зашипит ли великий князь, не развеется ли надо льдом, как демон. Или на колени перед ним бухнуться.
В чемпионате принимали участие «Витебские Васильки», команда хозяев, и «Полоцкие Волки», ставки на которых были самыми высокими. «Черниговские Орлы» и «Переяславские Лоси», «Киевские Стражи» и «Лесники», отряды которых бились уже в турнирах, обладали хоть каким-то опытом, а у «Орлов» был сейчас и Кубок по русской ледне́. А кроме этих, более-менее опытных, были и дебютанты. «Готландские Чайки» «Лебеди из Хедебю», «Львы Тронхейма», «Пражские Медведи», «Жеребцы из Гнезно» и «Туру́лы Эстергома». И, несмотря на отсутствие реального «боевого» опыта в новой во всех отношениях игре, бились эти отряды на льду самозабвенно. Как и их группы поддержки на трибунах. Приходилось даже пару раз останавливать игру, растаскивая тех, кто излишне увлекался поддержкой любимого отряда, до этого набравшись храбрости и горячего вина до самых бровей. Растаскивая не друг от дружки, а прямо по лавкам или снегу, в зависимости от того, где позволяли себе лишнего фанаты. После первых же агрессивных движений, падавшие, как подрубленные. Прямо под ноги жилистым мужикам, что поворачивали внутренней стороной наружу шевроны «Полоцких Волков», и с той, обратной стороны, все желающие могли увидеть княжий знак в лапах летучей мыши-нетопыря. И драться как-то сразу становилось неактуально. С этими драться — проще было голыми руками полынью во льду проковырять да самому в ней и утопиться. Слава Чародеева непобедимого воинства, что самому́ великому Хорсу путь-дорожку перебегало не единожды, за считанные дни переносилось на немыслимые расстояния, какие неделями-месяцами преодолевать, вражьи рати во сто крат бо́льшие побеждая, на Руси и в землях союзных была крепкой. И каждый знал, что сам великий князь Полоцкий и Всея Руси за любого из своих ратников вывернет наизнанку голыми руками. Или в жабу превратит. Или сперва превратит, а потом вывернет.
— Не было! Не было гола! — надрывался Хаген, колотя по бортику перил так, что только хруст стоял.
— Да где ж не было-то, коли шайба вон вся за линией лежала, когда твой вратарь её ногой выпихнул? — удивился Рысь.
— Да тьфу на вас обоих, зрячие, как соколы, что ты, что судья! — скандально заявил «Тысяча Черепов», ничуть не смутившись тем, что был пойман на заведомом вранье.
— А ты на Ставра не плевал бы, — и в голосе Гната звякнул лёд, — не надо. Он последнему, что надумал плеваться на него, знаешь, чего сделал?
— Чего? — значительно тише переспросил Рыжебородый.
— Рот зашил. Как князь-батюшка учил, послойно. Ну, или ещё как-то, но крепко вышло. Молчит теперь. И не плюётся, — со спокойным холодом пояснил воевода.
— Живой хоть? — совсем тихо уточнил шведский ярл.
— Нет, — ровно ответил Рысь.
Хаген поёжился под богатой шубой и плюхнулся на скамью, потянувшись за пазуху. Фляжечки серебряные со знаком Всеславовым были в «приветственном пакете» для каждого правителя. Многие, как и ярл, сразу признали удобство и функциональность этих аксессуаров.
— Ну чего вот ты жути на него нагоняешь? — неслышно спросил Чародей у Гната.
— Ты ж знаешь ответ, чего зазря спрашиваешь? — умудрился воевода в их неразличимом шёпоте отразить ра́зом и возмущение, и негодование, и интригу.
— Ибо потому что! — беззвучно сказали они оба, хором. Заржав и обнявшись, как в далёком раннем детстве.
Третий день чемпионата близился к финалу. Опускалось за городские стены красное Солнце, крепчал совсем не по-весеннему морозец. Выплыли на лёд княжьи лебёдушки в длинных шубах, лисьих и заячьих, под которыми не видно было коньков, от чего танец-перепляс их на льду смотрелся невозможным: девки плыли по-над зеркалом замёрзшей Двины, то ускоряясь, то замедляясь, разбиваясь на пары и тройки, кружа и взмахивая яркими платками разных цветов, вытягивая их поочерёдно из рукавов. Народ вопил самозабвенно. Дарёна, сидевшая рядом с мужем, на своих «подшефных» смотрела с гордостью. Этот танец они с Лесей ставили сами. И для этого и великой княгине, и княжне пришлось самим встать на коньки и лично оценить качество льда. Великолепно вышло всё: и встать, и оценить, и поставить. И вой зрителей это подтверждал вполне убедительно. Мужики не сводили глаз с фигур, круживших по площадке, то склонявшихся до самого льда, то закручивавшихся так, что подолы шуб приоткрывали изящные кожаные ботиночки с лезвиями и плотные шерстяные чулки-колготки над ними. В эти моменты крик поднимался особенно азартно.