Предел терпения

Что потом стало с нашими вещами, как ими распорядились?
Я грезила, что однажды увижу платье в цветочек, которое ты так любила, на посторонней женщине где-нибудь в кофейне, и проигрывала в воображении такой сценарий: если она не отдаст платье добровольно, я просто сорву его с нее.
На свидании будущий муж заказал себе пиво, и мои надежды начали вянуть. Я подумывала о том, чтобы пойти в туалет и не возвращаться.
  
– Тебя беспокоит, что я пью? – спросил он.
Я натянула на лицо маску спокойствия. Не могла же я сказать, что для меня запах пива в мужском дыхании означает, что позже прилетит кулак. В этот момент я ощутила всю глубину своей миссии. Если я справлюсь, этот вполне реальный, а не воображаемый, как прежде, мужчина никогда по-настоящему меня не узнает. Я тогда еще не понимала, чего мне это будет стоить.
– Я могу не пить, если тебе так будет комфортнее, – предложил он. – Да могу и совсем бросить, если захочешь. Ну, может, попрошу последнюю кружку «Гиннесса» перед тем, как помереть, но и только. А ты споишь мне его с ложечки в доме престарелых.
– Чем еще ты готов поступиться ради меня? – спросила я, подпустив в голос соблазна.
Он смутился и даже немного вспотел. Видно, не отдавал себе отчета, что перед ним старая мудрая душа в теле студентки колледжа. К тому моменту я прожила несколько жизней, и он, наверное, тоже почувствовал мой поток: бурный, ищущий любви, горячий от острой нужды, как кипяток.
– Чем угодно, – ответил он и на автопилоте поднес бокал с пивом к губам. Я вздернула подбородок. Он выронил стакан, по-настоящему уронил, поняв свою ошибку. Пиво разлилось по столу, потекло на пол. Подлетел официант, чтобы вытереть лужу, но мы могли смотреть только друг на друга.
Он рассказал мне о своих неразведенных, любящих его родителях, о братьях и сестрах, как каждый год они переезжали на лето в загородный дом у озера, как сам он, когда только научился говорить, называл маму Тутси, никто не знает почему, но прозвище приклеилось, и теперь она сама так представляется. Как они с семьей каждый год ездили в поход с палатками.
Я села прямее и немного выпятила грудь, когда он заговорил о кемпинге. Мысль о настолько функциональной семье, которая способна выехать на природу, успешно установить палатку и пожарить мясо на переносном гриле, находилась за пределами всех моих представлений, а уж представить себя рядом с ними, частью такой семьи… Я наклонилась и вытерла с его губ прилипший кусочек кинзы.
Однако в жизни он испытал и печаль: его школьный друг умер на футбольном поле от внезапной остановки сердца – «сердечной катастрофы», так он сказал.
– Сердечная катастрофа, – повторила я, наслаждаясь сочетанием двух слов.
– Так его мама говорила. – Он вздохнул. – После его смерти она уже не стала прежней. Для некоторых людей жизнь слишком тяжела, но так ведь не должно быть. По-моему, все дело в перспективе, понимаешь?
Тогда это и подтвердилось: он никогда ничего не терял. Мне обдало бёдра жаром эротического предвкушения. Он был все равно что новорожденный олененок, случайно забредший в зону боевых действий, потому что засмотрелся на пушистые облака высоко в небе.
Я намеренно задела под столом его ногу и подтвердила:
– Сто процентов.
Ему это понравилось.
– Ладно. Так кто такая Клов?
Вот он, момент, когда у меня появился шанс сделать шаг в новую жизнь рука об руку с нормальным мужчиной в качестве спутника. Все свои брачные обеты я принесла ему там и тогда, хоть он этого и не знал. Я поклялась оберегать свои секреты и хранить настоящую личность в тайне.
И рассказала ему, что, когда мне было семнадцать, вы с отцом погибли в автокатастрофе на горной дороге в Канеохе. Была ночь, вы ехали, чтобы забрать меня из дома подруги. Все произошло быстро, вы оба скончались на месте. Я крутила в пальцах цепочку отца, пока говорила, нервная привычка. Заметив, что взгляд моего будущего мужа остановился на медальоне, я повернула его, чтобы дать рассмотреть.
– Единственная вещь, которая осталась после отца, – сказала я ему. – Ее достали из-под обломков.
Он наклонился над столом и рассмотрел подвеску так же бережно, как раньше пчелу.
Завершила я свою грустную историю какой-то чушью о том, как фокусировалась на хорошем, на тех годах, что мы провели вместе, а не на том, чего мне не хватало. И закрепила подобием настоящей правды: после трагедии я переехала в Сан-Франциско.
– В семнадцать лет? Одна?
– Я работала в продуктовом магазине, – сказала я, как будто это что-то объясняло. – Бакалея и гастрономия спасли мне жизнь.
– В смысле?
– А ты задумайся о продуктовых магазинах, – предложила я. – Никто не выживет без продуктов питания. Это очень важная работа.
Я и тогда подрабатывала в небольшом кооперативе почти каждый день, когда была не на занятиях – я и мои продуктовые ряды, – а по вечерам возвращалась в холодную съемную студию, окна которой выходили на стену кирпичного здания напротив.
– Да здравствуют продуктовые магазины! – провозгласил он, и я немного пригасила свой пыл. Мы чокнулись стаканами с водой. Его нахмуренные брови разгладились. Он завис, глядя на меня, собирая воедино мой образ. Моя жизненная трагедия, моя сломленная судьба не были уникальны. С подобными историями он мог сталкиваться каждый день в средствах массовой информации: потеря родителей, обычный кошмар любого ребенка. Он, как в кино, потянулся через стол и взял меня за руку. Я чувствовала его подсознательное желание искупить потерю моих родителей собственной стабильностью и любовью.
И хотя в тот момент я сильно сомневалась, так ли мне нужен мужчина, чтобы начать новую жизнь, в глубине души я четко сознавала, что мужчина – хороший, не склонный к насилию мужчина, как этот парень передо мной, олицетворяющий собой безопасность, – способен избавить меня от приводящей в ужас лотереи свиданий, от изнурительной необходимости снова и снова пытаться предсказать, насколько очередной претендент склонен к контролю, к хитрости, к насилию. Ни одна женщина не сможет творить, мечтать, быть матерью в таких условиях. А я хотела быть матерью, к тому времени я это знала. Материнство как высший способ исцеления. Прочитал ли он все эти мысли тогда у меня в глазах? Мне хочется верить, что да.
Наконец он сказал:
– Честно говоря, ты кажешься совершенно нормальной. – И вся кровь прилила к моему клитору.
– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложила я. И голос у меня не дрогнул, тон остался ровным. Самое трудное было позади.
Он спросил, встречалась ли я с кем-нибудь раньше серьезно. На секунду вместо него я узрела лицо своей первой любви, но отогнала видение прочь. Не время для разбитых сердец и призраков прошлого.
– С одним парнем, когда мне было почти восемнадцать. Ничего серьезного. – Неправда. – В основном меня интересовала учеба. Но я никогда ни с кем не была – в постели, в смысле. Не хотела забеременеть и родить ребенка от не того человека.
Мы с моим первым парнем трахались на работе каждый день в холодильнике для мяса, на всех подходящих и неподходящих поверхностях в квартире, которую делили, и однажды даже в парке во время заката, пока солнце скрывалось за холмом. Все эти подробности я оставила в прошлом.
– Это хорошо, – сказал он. Наверное, подумал, что я пошутила. – Я рад, что ты не стала мамой ребенка от не того человека. Тогда мы никогда не встретились бы.
– Я ждала тебя. – Я знала, что хороша собой, поэтому могла позволить себе подобное высказывание, оставаясь уверенной, что он все поймет так, как нужно мне.
Ты говорила, что жалеешь, что не солгала моему отцу, когда вы только начали встречаться. До того, как он впервые ударил тебя. «Вообще-то я никого не бил», – не преминул бы напомнить он. Ты ведь была сама виновата, когда мимоходом упомянула о парне, который позвал тебя на выпускной бал. Вы вышли из бара, оба подвыпившие. Отец оторвал тебя от земли. Ты подумала, он шутит, ведь вы только что прекрасно провели вечер, и взвизгнула, притворно протестуя. А потом шок и замешательство, когда он бросил тебя в мусорный контейнер. Боль в растянутой лодыжке, порезы на руках от разбитого стекла. Ты сфокусировалась на этом моменте, пытаясь донести до меня его важность. Не потому, что в тот момент тебе следовало немедленно бросить отца, а потому, что именно тогда ты должна была солгать. Если бы ты скрыла правду, то, возможно, позволила бы моему отцу думать, что он у тебя первый и единственный, твое прошлое, настоящее и будущее. И эта ложь предотвратила бы все, что случилось впоследствии. Но ты совсем не умела врать.