Прости меня, отец (ЛП)

— Она никогда не говорит по-английски? — тихо спросила я, наблюдая за тем, как двигается его челюсть, пока он ведёт машину.
В уголках его губ заиграла улыбка.
— Я впервые слышу, как она это делает. Впервые. — Его тон был мягким, почти благоговейным, но взгляд был прикован к дороге впереди. Даже сейчас он вёл машину так, словно охранял какую-то тайну.
— Можно тебя кое о чём спросить?
  
— Валяй, — сказал он с ухмылкой. — Вы, американцы, так говорите, верно?
Я рассмеялась.
— Да, так и есть. Ладно, она правда исчезает на целый год и просто появляется как призрак на каждый день рождения?
Он усмехнулся, тихо и с нежностью.
— Да, так и есть. Мой Нонно, несмотря на всю свою власть и восхищение, держал её в клетке.
— В клетке? — Я широко раскрыла глаза. — Как в настоящей...
— Нет, — перебил он меня со смехом. — Это фигура речи, Ками. Но да, он контролировал её. Следил за ней. Как будто она принадлежала наследию, а не себе самой. — Я медленно кивнула, давая ему время договорить. — Так что после его смерти она наконец обрела свободу. Не то чтобы Мэвис это нравилось.
— Твоей тете?
Он коротко кивнул.
— Она пытается все контролировать. Но Бабушка — она находит способ сорваться с поводка. Каждый чертов год.
Я улыбнулась.
— Луиджи думает, что это Роберто помог ей исчезнуть. Но я не уверена, после сегодняшнего дня. Я думаю, что это Луиджи. Я видела, как она на него смотрела.
Альфонсо приподнял бровь.
— Луиджи?
— Ты не видел их вместе. Она его обожает.
Он тихо рассмеялся.
— Фруктовый кексик? (Прим. пер.: Оскорбительное название для гомосексуалиста).
То, как он это сказал, заставило меня рассмеяться ещё сильнее.
— Что?
— Пожалуйста, скажи мне, что ты знаешь, что он другой.
— Я это заметила. Но я не это имела в виду. Она его любит.
— У меня для тебя новость. Моя бабушка любит всех своих внуков. Даже сумасшедших. Это не Луиджи.
Я притворно ахнула.
— Так ты знаешь, кто помогает ей исчезать?
Он усмехнулся, словно наконец-то раскрыл тайну.
— Она заслужила побег, Ками.
— Подожди. — Я прищурилась. — Ты?
Он искоса взглянул на меня, полный озорства, но ничего не ответил.
— Это действительно ты? — я надавила чуть сильнее.
— Да, почему в это так сложно поверить? Поверь мне, я бы тоже так поступил. Моя семья большая, властная и требовательная.
Это было самое милое, что я когда-либо слышала.
— Если хочешь, — небрежно добавил он, — можешь поехать со мной через неделю.
Я широко улыбнулась.
— Кто-нибудь знает, что это ты?
Он слегка откинулся назад, небрежно сжимая руль одной рукой, и посмотрел на меня искоса.
— Нет. Так что мне придётся убить тебя, если ты расскажешь. А я правда не хочу тебя убивать, Ками.
— Да ладно тебе, — усмехнулась я, отталкивая его руку. — По-моему, это мило.
— Она моя Нонна, — тихо сказал он срывающимся голосом. — Моя настоящая первая любовь.
От того, как он это сказал, у меня защемило в груди. Может, я ошибалась насчёт того, кто оказал на него наибольшее влияние. Может быть, не его Нонно оставил самый глубокий след в его душе, а она.
  
ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ
 
МАЛЕНЬКАЯ БЕГЛЯНКА
Неделю спустя, под покровом утренних сумерек, мы с Альфонсо помогли его бабушке тайком покинуть тщательно охраняемую виллу его тёти, словно выполняли секретную миссию.
Она быстро зашептала что-то по-итальянски, когда мы проскальзывали через боковую калитку. Её глаза блестели от восторга, а не от страха. Альфонсо усмехнулся и ответил что-то такое, что заставило её хихикнуть, как озорного подростка.
— Она только что назвала Мэвис бульдогом в помаде, — прошептал он мне, когда мы подошли к машине.
Дорога до аэропорта была спокойной и тихой, а гул двигателя и предвкушение побега создавали атмосферу общей тайны. Частный рейс до Атрани занял всего час, но казалось, что мы попали в другой мир.
Атрани поражал воображение — словно что-то из сна или старого итальянского фильма. Живописная деревня на скале, где время решило замедлиться, чтобы всё могло дышать. Пастельные здания, теснящиеся на узких извилистых улочках, аромат лимонных деревьев в воздухе и бескрайняя гладь Тирренского моря внизу.
Альфонсо всё устроил. Уютный коттедж с терракотовой крышей, расположенный прямо над линией прибоя, ждал его Нонну, спрятавшись среди цветущей бугенвиллии под звон далёких церковных колоколов. Она вошла так, словно прожила здесь всю жизнь.
В тот день она готовила для нас, посыпая руки мукой и сверкая глазами, и рассказывала мне такие яркие истории, что я словно видела, как прошлое мерцает в свете кухонной лампы. Она готовила пасту с нуля, напевая во время работы, и двигалась неторопливо, словно у счастья здесь был свой ритм.
— Не верь всему, что она тебе рассказывает, — пробормотал Альфонсо, наклонившись так близко, что его дыхание коснулось моего уха.
Она резко и властно рявкнула что-то по-итальянски, а затем легонько шлёпнула его кухонным полотенцем. Он рассмеялся, поцеловал её в щёку и вышел из дома, послушный и весёлый. Я снова повернулась к ней, и сердце моё наполнилось радостью. Я могла бы слушать её вечно.
— Я знаю, что мой Альфонсо бывает вспыльчивым, — сказала Нонна, не сводя глаз с кипящего котла и грациозно двигая руками, натренированными годами.
— Но когда-то он был хорошим мальчиком.
— Был? — мягко спросила я.
Она вздохнула, и этот вздох был весомее слов.
— Его отец — мой сын — никогда не был достаточно силён в глазах моего Энрики. Поэтому, когда Альфонсо исполнилось пятнадцать, Энрики забрал его. Обработал его. Сломал его, если честно. Научил его пути Понтиселло, своему пути. И вот так мой милый мальчик с добрыми глазами исчез. — Её голос слегка дрогнул, но спина осталась прямой. — Но время от времени я вижу его снова. Может быть, сегодня это из-за тебя.
Я улыбнулась ей, и в груди у меня разлилось тепло. Мне хотелось в это верить, мне это было нужно. Значит, это старик превратил Альфонсо в нечто острое и неподатливое.
— Ты знаешь, что ты его любимица? — сказала я, взглянув на неё искоса.
— Из всей его семьи? — спросила она.
— Из всех вообще, — ответила я.
Её смех был подобен мёду и солнечному свету — чистая, неподдельная радость.
— Он как-то сказал мне, что я была его первой настоящей любовью.
— Он и мне это говорил, — прошептала я.
Её взгляд смягчился.
— Он хорошо к тебе относится?
— Да, — честно ответила я. — Хотя мы обе знаем, что в нём горит огонь, который нелегко укротить.
Она кивнула, теперь уже серьезно.
— Во всем, в любви, гневе, даже в печали. Но он не допускает грусти. В том-то и беда мужчин Понтиселло, что они не плачут. Они считают, что это делает их слабыми. Но мы, женщины, знаем, что это не так. Слезы очищают душу.
Я вспомнила ту ночь на яхте. То, как он дрожал, когда плакал.
— Я понимаю, откуда в нем эта страсть.
Она усмехнулась и заправила за ухо прядь серебристых волос.
— Приму это за комплимент.
В этот момент вернулся Альфонсо с пакетом ярко-красных помидоров. Его бабушка быстро сказала ему что-то по-итальянски, от чего он ласково закатил глаза и направился прямиком к раковине.
— Я могу помочь? — спросила я.
Он взглянул на меня, и в уголках его губ появилась редкая для него мягкая улыбка.
— Всегда.
Он жестом пригласил меня присоединиться к нему у раковины. Я вскочила со стула и бросилась к нему. От моего мужа всегда чудесно пахло. Он подтолкнул меня к себе и направил мои руки под струю холодной воды, показывая, как аккуратно промывать помидоры. Затем мы нарезали их, стоя плечом к плечу, и складывали в кастрюлю, как команда, которая всегда работала на одной кухне.
  
Через полчаса воздух наполнился тёплыми, насыщенными ароматами: помидоров, базилика, чеснока и чего-то более глубокого, что я не могла назвать. Это был настоящий домашний уют. Или что-то в этом роде. Через час нам подали ужин: свежую божественную пасту в сочетании с красным вином, которое целовало наши губы и румянило щёки.