деньги не пахнут 5 (СИ)

Странно, но Киссинджер оставался совершенно спокоен. Холмс отчётливо слышала в голосе дыхание трубки, слабый шум вентиляции, но тревога не снижалась.
– Но характер этого журналиста сомнителен. Он даже намекнул, что хочет что-то взамен за отказ от публикации негативной статьи.
– Журналист Wall Street Times? Трудно поверить.
Киссинджер звучал так, будто доверяет репутации издания больше, чем словам Холмс.
  
Инстинктивно голос повысился, дрожь пробежала по плечам:
– Говорю вам, это правда!
Собственный всплеск эмоций поразил саму Холмс: лёгкое покалывание на коже, дыхание прерывистое, сердце колотилось, словно пробуя прорваться через напряжение.
На линии повисла тишина.
Киссинджер на мгновение замялся, затем мягко ответил:
– Не переживай слишком сильно. Даже если журналист действительно создаёт проблемы, это не будет критично.
– Как это может быть некритично?
– Сколько бы ни пытались нас оклеветать, правда всегда восторжествует. Всё, что было сделано до этого момента, не рухнет за одну ночь. Верь.
***
Время отправления рейса в Нью-Йорк назначено на восемь вечера, и воздух в зале ожидания уже пропитан предвкушением – лёгким гулом голосов, шелестом чемоданов по ковру и тем особым ароматом кофе из аэропортовых автоматов, что будит в душе смутную тоску по далёким горизонтам. Полевая инспекция завершилась ровно в два пополудни, оставив после себя просторный отрезок дня, полный ленивой свободы, словно свежий бриз с океана, ворвавшийся в душный офис.
– Давайте посвятим остаток времени чистому отдыху, – прозвучало в воздухе, как тихий вздох облегчения, и команда инспекторов, переминаясь с ноги на ногу, обменялась рукопожатиями – тёплыми, чуть влажными от пота под калифорнийским солнцем, – прежде чем разойтись по своим тропам.
Сергей Платонов, немедля ни секунды, направился прямиком в лаунж-бар отеля, где воздух был густым от приглушённого джазового саксофона, низко вибрирующего в груди, и тонкого, почти неуловимого запаха дубового паркета, отполированного до зеркального блеска.
Как и положено пятизвёздочному убежищу, здесь расстилались океаны мягких кожаных кресел, манящих погрузиться в их объятия, словно в тёплые волны Тихого океана, но Сергей нарочно выбрал стойку бара – узкую, интимную, с табуретами, что жались друг к другу, как заговорщики в полумраке. Расстояние между ними было таким тесным, что шепот соседей проникал в уши, как лёгкий сквозняк, неся обрывки чужих тайн: чей-то хрипловатый смех над анекдотом, звон бокалов, стук ложечки о фарфоровую чашку. "Этого хватит за глаза", – подумал он, устраиваясь поудобнее, чувствуя, как прохладная кожа табурета липнет к бёдрам сквозь тонкую ткань брюк.
Конечно, Холмс наверняка приставила к нему тень – невидимую, но ощутимую, как мурашки по коже от чужого взгляда в спину. Из уважения к их стараниям Сергей решил подыграть, не таясь, – словно подмигнул судьбе, оставив дверь приоткрытой для слежки. И вот бармен, с лицом, изборождённым морщинками, как старая карта сокровищ, и руками, ловкими, как у фокусника, склонился над стойкой, впиваясь взглядом в знакомые черты.
– Ого? Неужто… этот, э-э, Касатка, Убийца Акул? – вырвалось у него с хриплым удивлением, и в голосе звенела нотка восхищения, смешанного с трепетом, как эхо далёкого прибоя.
Ничего удивительного – по Калифорнии Сергей Платонов разошёлся, точно лесной пожар в сухой траве, и его узнавали чаще, чем лицо самого губернатора или мэра Сан-Франциско. Каждый ужин с инспекторами превращался в парад: то подойдёт парень в растянутой футболке, хлопнет по плечу – звонко, с лёгким шлепком, – и пробормочет:
Круто, чувак!
То дама средних лет, с румянцем на щеках, протянет салфетку для автографа, и воздух наполнится её духовыми нотками – сладкими, как спелый персик. Сила мемов, эти вирусные клипы, что кружили в сети, как рой светлячков, освещая лицо в полночном экране.
Лёгкий обмен репликами – шутка о погоде, что висит над городом тяжёлым одеялом, и запах цитруса от дольки лайма, которую бармен ловко раздавил в шейкере, – и вот заказ уже на подходе. 
– Подскажите напиток, что бодрит тело и, если повезёт, прогоняет похмелье, словно утренний дождь, – прозвучало спокойно, и бармен, блеснув глазами, как сталь под лампой, предложил:
– А что, если безалкогольный мартини из кейла? Свежий, как роса на листьях.
– Ладно, рискну, – и через пять минут, когда стакан коснулся губ – холодный, с лёгким конденсатом, стекающим по пальцам, – в душу прокралась первая с момента возвращения горечь раскаяния.
За две жизни ничего подобного не доводилось пробовать: это был комок размолотой травы, пропитанной землёй и кислинкой йогурта, что царапал язык, как щетина неопрятного бородача, и оставлял во рту привкус мокрой листвы после ливня. Но бармен замер в ожидании, глаза его сияли, как у ребёнка с первым рисунком, и воздух между ними звенел от напряжения.
– Ну как? Это мой собственный рецепт, из головы родился, – выдохнул он, и Сергей, проглотив ком в горле, выдавил:
– Вкус… ну прямо здоровье в чистом виде.
– Серьёзно?
– Да, бодрит на диво – словно глоток океанского бриза.
Бармен явно рвался в разговор, слова его лились, как шампанское из вспененной бутылки, но ответы были коротки, как вспышки молнии, и вот уже смартфон лёг на стойку – гладкий, тёплый от ладони, с лёгким гудением уведомлений, что щекотало кончики пальцев. И правда, освежило: всего миг назад веки наливались свинцом, сон тянул вниз, как якорь в мутной воде, а теперь – ни следа дремоты, только лёгкая ясность в голове, словно паутина разорвана утренним ветром. Усталость же цеплялась, как соль на коже после купания, – въедливая, не отпускающая.
Вчерашний гала-вечер на яхте растянулся до трёх ночи: смех гостей эхом отражался от бортов, шампанское шипело в бокалах, оставляя пузырьки на губах, и воздух был тяжёлым от ароматов сигар – густых, с ноткой ванили и дыма. Сон выхватил всего два часа – коротких, прерывистых, под гул кондиционера, что жужжал, как потревоженный шмель, – а потом сразу инспекция, с её пыльными дорогами, скрипом ботинок по гравию и потом, что стекал по спине под рубашкой. График выматывал, как марафон по жаре, но сожалений не было – ни тени, только тихая гордость, теплая, как луч солнца на ладони.
"Ведь удалось собрать капитал, не зря старались". Теперь – пора в бой по-настоящему, к запуску фонда, где каждый шаг отдавался эхом в мыслях. Регистрация уже закрутилась: по последнему письму в почте, фирма встанет на ноги через три месяца, с хрустом свежих документов и запахом типографской краски. На деле же хедж-фонд не взлетит с места в карьер – обычно это полтора года мук, от девяти месяцев до года, пока всё не устаканится, как после бури.
Две главные ловушки тянут время: сбор капитала и мягкий запуск. Сбор – это танец на минном поле, где встречаешь богачей в их особняках, с коврами, что пружинят под ногами, и воздухом, пропитанным кожей и полиролью, объясняешь стратегию инвестиций – слова льются, как мед, но внутри ноет от унижения, – и чуть ли не на коленях молишь: 
– Вложите, ради всего святого.
В 2013-м по Штатам хлынуло больше шестисот новых фондов ежегодно – стая голодных волчат, рычащих и толкающихся за место у кормушки, и среди этого гвалта, где визжат цифры, хрустят контракты и воняет потом отчаяния, как выделиться, как не утонуть в серой массе?
Конечно, через вихрь светских раутов и конференций, где воздух дрожит от шелеста дорогих платьев, что скользят по паркету, как шёлк по обнажённой коже, и от низкого гула голосов, переплетающихся с аккордами струнного квартета, – там, в этом хороводе, рождались связи, хрупкие, как паутинка под утренней росой, но цепкие, способные удержать внимание, словно магнит – железную стружку. Отчаянные попытки прорваться сквозь толпу, где пот смешивается с ароматом дорогих духов – тяжёлым, как мускус, с ноткой сандала, – и звон бокалов эхом отзывается в ушах, напоминая о цене каждого рукопожатия: тёплого, чуть липкого от нервного пота.