Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира

Шамплен опроверг эти слухи, заверив, что это неправда.
«У меня нет иного намерения, кроме как начать войну, ибо у нас при себе только оружие, а не товары для обмена. — за явил он при их первой встрече. — Мое единственное желание — выполнить то, что я вам обещал». Он даже ответил на вызов. «Если бы я знал, какие дурные слухи будут доходить до вас, то считал бы тех, кто их распространяет, врагами куда более опасными, чем ваши нынешние враги». Ироке и Очастеген любезно заметили, что они никогда не верили слухам и, более того, пропускали их мимо ушей. Все знали, что речь идет о монтанье, недовольных потерей своего привилегированного доступа к французским товарам, но союзников объединяла общая цель: нападение на могавков. Многонациональный альянс выступил в поход 20 июня.
  
После того как часть группы отделилась, чтобы отвести своих жен и товары обратно в Гуронию, в военном отряде осталось 24 каноэ, в каждом по три человека. Французы пригнали свой шлюп, двухмачтовое речное судно, вмещавшее десять гребцов и рулевого. Французы передвигались на шлюпе, хотя Шамплен предпочел присоединиться к монтанье на их каноэ. Шлюп вскоре превратился в проблему. Предстояло идти вверх по реке Ришелье к озеру Шамплейн, но на пути были пороги. Французская лодка была слишком тяжелой, чтобы подниматься по порогам, и слишком неудобной для переноски. В мемуарах, написанных на потребу публике во Франции (и для финансовой поддержки своего предприятия), Шамплен вспоминает, как пожаловался вождям, мол, «нам говорили обратное тому, что я увидел на порогах; оказывается, их невозможно пройти на шлюпе». Вожди выразили сочувствие расстроенному Шамплену и пообещали ему другие «прекрасные вещи». Очастеген и Ироке не были столь грубы и неучтивы, чтобы прямо заявить ему, что идея идти на шлюпе изначально была провальной. Лучше, чтобы он учился на собственном опыте, чем противоречить ему, вызывая неприязнь.
По мере того как отряд продвигался, вперед были посланы разведчики, чтобы высматривать признаки присутствия врага. Каждый вечер с наступлением темноты разведчики возвращались, и тогда весь лагерь отправлялся спать. Дозор не выставляли. Такая беспечность возмутила Шамплена, и он ясно выразил вождям свое разочарование.
«Вам следует расставить людей, чтобы они держали ухо востро, подмечали все вокруг, — сказал он, — а вы живете, как bestes». Bestes, старофранцузское написание слова betes, можно перевести как «тупицы» или, что еще хуже, «тупые животные». Определенная степень взаимного лингвистического непонимания, вероятно, ограждала стороны от взаимных словесных колкостей. В любом случае проблема заключалась не только в языке. Разумная предосторожность, к которой взывал Шамплен, виделась индейцам совершенно иначе.
«Мы не можем не спать по ночам, — терпеливо объяснил один из них рассерженному европейцу. — Мы слишком устаем после дневной охоты».
Французские военные не могли уловить логику, действующую в этой ситуации: человек делает только то, что необходимо, а не то, чего можно не делать. Глупо было не обеспечить охрану, когда воины из Конфедерации ирокезов находились так близко, но еще большей глупостью было тратить драгоценные силы на выставление дозоров, пока враг недосягаем. Шамплен по-другому представлял себе войну. Он не мог понять, что туземцы тщательно организуют военные действия, но иначе, чем европейцы.
Когда до озера Шамплейн оставался один день пути, отряду пришлось решать, двигаться вперед или повернуть назад. Индейские воины теперь уделяли больше внимания не только поиску следов близкого присутствия ирокезов, но и гаданиям на удачу в этом походе. В толковании сновидений они видели способ предсказания будущего, однако ни один сон не давал убедительного ответа. Пришло время посоветоваться с шаманом.
В тот вечер шаман установил свой ритуальный вигвам, чтобы найти решение. Подготовив все надлежащим образом, он разделся догола и накинул свою одежду поверх сооружения, вошел внутрь, а затем впал в транс, обливаясь потом и содрогаясь так, что вигвам сотрясался от силы этой одержимости. Воины сгрудились вокруг вигвама, прислушиваясь к потоку неразборчивых слов, в котором ясный голос шамана перекликался с карканьем духа. Они следили, не появится ли в воздухе над вигвамом огненный дух.
Результат гадания оказался положительным. Военному отряду следовало действовать. Получив такой наказ, вожди собрали воинов и определили боевой порядок. На расчищенном участке земли они расставили палки, по одной на каждого воина, показывая, кто какую позицию должен занять, когда придет время битвы. Затем бойцы несколько раз прошлись по точкам, чтобы увидеть, как работает план, и знать, что делать при встрече с врагом. Шамплену понравилось планирование, но не предсказание. Шамана он назвал «колдуном», «негодяем» и «плутом», который устраивает фальшивые постановки. Те, кто присутствовал на церемонии, получили такую же презрительную оценку. Шамплен изобразил их «сидящими на ягодицах, как обезьяны» и наблюдающими за гаданием с пристальным вниманием. Он называет их «беднягами», которых обманывают и дурачат «эти джентльмены». Как он сообщает своим французским читателям, «я не уставал повторять им, что они занимаются чистой глупостью и что нельзя верить в подобные вещи». Индейские союзники, должно быть, считали его духовно ограниченным, раз он не понимает необходимости доступа к высшим силам.
Правда, однажды Шамплен все-таки уступил местным обычаям. Индейцы постоянно расспрашивали его о снах, как расспрашивали и друг друга, и он упорно твердил, что ему вообще ничего не снится. Но наконец он увидел сон. Это случилось, когда до столкновения с противником оставалось всего два или три дня. Они уже гребли на каноэ по озеру Шамплейн, огибая его западный берег и углубляясь достаточно далеко на юг, так что в поле зрения появился горный хребет Адирондак Они знали, что приближаются к территории могавков и теперь должны передвигаться ночью, а в дневные часы — таиться в самой гуще леса. Нельзя было ни развести огонь, ни издать хоть один звук Тогда-то Шамплен и отдался во власть сновидений.
«Я видел, как на наших глазах в озере возле горы тонут враги-ирокезы», — заявил он, проснувшись, когда индейцы по обыкновению спросили, был ли ему сон. Они страшно обрадовались, получив этот знак. Когда он попытало объяснить что хотел снасти тонущих людей в своем сие, его подняли на смех. «Мы должны позволить им всем погибнуть, — настаивали они, — потому что это никчемные люди». Тем не менее сон Шамплена сделал свое дело. Он придал индейцам уверенности, они больше не сомневались в исходе своего рейда. Шамплен, может, и возмутился «их обычными суевериями», как он выразился, но ему хватило хитрости, чтобы перейти границу веры, отделявшую его от союзников, и дать им то, чего они хотели.
На рассвете 29 июня воины разбили лагерь после ночи на веслах, и вожди собрались, чтобы обсудить тактику. Они объяснили Шамплену, что построятся в боевом порядке, чтобы встретиться лицом к лицу с врагом, а ему рекомендовали занять место в авангарде. Шамплен хотел предложить альтернативу, которая позволила бы эффективнее использовать аркебузы французов. Его бесило, что он не мог объяснить свою боевую тактику, которая привела бы не только к победе в этой битве, но и к полному разгрому противника. Историк Жорж Сиуи, потомок гуронов вендатов, подозревает, что Шамплен преследовал цель истребить могавков, а не просто одолеть их в одном сражении. Европейская военная стратегия не довольствовалась лишь унижением врага и обращением его в бегство, что вполне устраивало индейских вождей. Их цель, выражаясь современным языком, состояла в коррекции экологических границ между племенами в регионе. Напротив, Шамплен стремился обеспечить французам неприступные позиции во внутренних районах страны. Он хотел убить как можно больше могавков, но не ради воинской славы, а чтобы могавки не посягали на французскую монополию в торговле. И для воплощения этих замыслов у него имелось подходящее оружие: аркебуза.