Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира

Утром первого дня нового, 1632 года Анджело Кокки осторожно выбрался из каюты, где он и пятеро его спутников, двое из которых были ранены, просидели взаперти две ночи и один день. Они обнаружили, что их джонка дрейфует у берегов Фуцзяни и на ней никого нет, за исключением тел убитых, усеявших палубу. Им удалось дотащить джонку до острова, а оттуда местный рыбак переправил их на материк, возможно, из искренней жалости, хотя, скорее, потому, что получил лодку в обмен на помощь. Затем их перевезли в префектуру Цюаньчжоу, одного из портов, ведших торговлю с Манилой, откуда отправили дальше, к губернатору Сюну в Фучжоу, столицу провинции. Сюн вежливо принял Кокки, но не собирался ни предоставлять ему резидентство, ни вести открытый разговор о торговле. Вместо этого он сообщил о прибытии Кокки в Пекин и попросил дальнейших распоряжений. Губернатор также приказал задержать и казнить пиратов, взявших джонку на абордаж, — что и было сделано, несмотря на мольбу Кокки сохранить им жизнь.
  
Спустя четыре месяца суд вынес решение: прибывшие иностранцы должны быть отправлены обратно. Европейским миссионерам разрешалось въехать в Китаи лишь при соблюдении четырех условий, которым следовали иезуиты благодаря импровизациям Маттео Риччи: прибыть легальным путем, одеваться по-китайски, говорить на мандарине и вести себя в соответствии с китайскими нормами. Кокки провалился по всем пунктам (неужели его китайский был недостаточно хорош или диалект, который он выучил в Кавите, не понимали?), и ему было приказано покинуть страну. Выдача на Филиппины не входила в планы Кокки. Он хотел остаться в Китае, мечтал посвятить остаток своей жизни распространению христианства среди китайцев и не намеревался когда-либо возвращаться в Манилу, а тем более во Флоренцию.
В тот день, когда Кокки должен был сесть на судно, следовавшее в Манилу, его место занял японский христианин, пожелавший отправиться на Филиппины. Подмена была организована через Люка Лю, китайского христианина из Фуаня, соседнего уезда, где иезуиты уже основали миссию и привлекли десяток новообращенных. Что делал японский христианин в Фучжоу и как он одурачил власти — загадки без ответов, но уловка сработала. После подмены Лю вывез Кокки из столицы в Фуань, где вместе они принялись лепить из Кокки китайца, преображая его внешность и оттачивая диалект.
Кокки удалось остаться вне поля зрения властей провинции. Они бы арестовали и выслали его, если бы узнали, что он остался в Китае. Несмотря на это, он работал так открыто, что обратил в свою веру нескольких человек и построил две церкви. Он был настолько уверен в своем стремлении создать доминиканское присутствие в Фуцзяни, что в течение года вместе с последователями разработал план по контрабандной переправке большего числа миссионеров из Манилы, снова через Тайвань. На этот раз лодку снарядили и отправили из Китая с экипажем из четырех новообращенных китайцев, чтобы исключить любые неприятности. План сработал: в июле 1633 года Кокки приветствовал в Фуани двух испанских священников (один из них, Хуан де Моралес, ранее возглавлял провалившуюся миссию в Камбодже). Ничего из этого не удалось бы совершить без китайских сподвижников Кокки, и все же они не стали бы участвовать в таком рискованном деле, если бы монах не смог завоевать их доверие и преданность. Спустя четыре с половиной месяца тридцатишестилетний Анджело Кокки внезапно заболел. Он умер в том самом месте, где и намеревался закончить свою жизнь, хотя не так скоро.
Кокки, как и Велтеври, принял решение никогда не возвращаться домой. Оба они начали строить новую жизнь в новой культурной среде: один — как священник, другой — как работник королевскою арсенала. Но не только при таких обстоятельствах европейцы оказывались в чужих краях далеко за пределами Европы и принимали решение не возвращаться. Бывали и другие.
Корабль «Голландия», на котором Велтеври впервые от правился в Азию, в 1625 году возвращался в Европу с грузом перца. Двое из членов его экипажа в том рейсе предпочли сойти на полпути. Мы знаем о них потому, что по стечению обстоятельств капитаном корабля был не кто иной, как Виллем Бонтеке. И снова он стал притягивать несчастья, поскольку штормы потрепали «Голландию» во время плавания по Индийскому океану. Когда корабль достиг острова Мадагаскар, ему пришлось зайти в бухту Санта Люсия для ремонта и установки новой мачты.
Стоянкой на Санта Люсии регулярно пользовались голландские моряки, поэтому малагасийцы, живущие вокруг залива, были хорошо знакомы с европейцами. Бонтеке отправил своих людей на берег, чтобы «поговорить их с местными», — видимо, хотя бы одна сторона говорила на языке другой. Малагасийцы позволили им пришвартоваться и отремонтировать корабль и даже вызвались помочь доставить древесину, необходимую для изготовления новой мачты, из глубины острова на берег. Работа бок о бок сблизила с местными настолько, что в течение трех недель, проведенных командой в Санта Люсии, «мужчины часто уходили в поисках удовольствий». Как прямо выразился Бонтеке, «женщины охотно вступали в связь с нашими мужчинами». Единственной его заботой было, чтобы из-за частых отлучек моряки не отлынивали от работы, хотя он и понимал, что-половые сношения повышают их моральный дух. «Побывав с женщинами, — отмечал он, — они возвращались к своей работе кроткие, как ягнята». Налицо были явные свидетельства того, что это не первый случай, когда голландские моряки спали с местными женщинами. Бонтеке описывает малагасийцев как «в основном чернокожих», с волосами «кудрявыми, как овечья шерсть», но при этом добавляет, что «мы видели много детей с почти белой кожей и прямыми светлыми волосами». Пожалуй, этим все сказано. Экипаж «Голландии» лет на десять отстал от первых голландских отцов малагасийских креолов.
Утром 24 апреля, когда корабль готовился к выходу в море после почти месяца пребывания в Санта Люсии, Бонтеке обнаружил отсутствие двух моряков из ночного дозора. Хильке Йопкинс и Геррит Харменс не только исчезли, но и забрали с собой одну из корабельных лодок. Как выразился Бонтеке, Йопкинс и Харменс «сбежали к черным». Возможно, наглядные свидетельства более ранних связей европейцев с местными побудили Хильке Йопкинса рискнуть и не возвращаться домой во Фрисландию, а Геррита Харменса — к семье в Норден. Разумно ли вообще предполагать, что у кого-то из них были дом или семья в Европе? Для многих корабль был последним прибежищем. Отправившимся в плавание на восток много лет назад, возможно, им было не к кому возвращаться. Почему бы не начать все заново там, где брезжил хоть какой-то шанс на счастье или даже просто на выживание?
Бонтеке послал солдат разыскать дезертиров и вернуть их на корабль. Их руки были необходимы. Йопкинса и Харменса в какой-то момент заметили, но их умело прикрывали малагасийцы, так что поймать беглецов не удалось. Поиски ничего не дали, разве что задержали отплытие «Голландии» еще на один день. Бонтеке сдался и оставил их жить той жизнью, которую они выбрали.
Сбежать от своей культуры не так просто, как сбежать с корабля. Разрыв означал отказ от языка, еды, верований и этикета родины в пользу всего чужого. Но одно дело — богатые, им есть что терять. Йопкинс и Харменс были людьми бедными, а условия жизни бедняков почти везде одинаковы. Бедняки Голландии могли питаться зерном, непохожим на зерно африканских бедняков, но крахмал все равно составлял основную часть их рациона. Они могли носить иную домотканую одежду, но грубая ткань все равно остается грубой тканью. Они могли молиться своему божеству, а не чужому богу, но знали, что загробная жизнь им неподвластна. Все, что они могли, — это молиться и надеяться на лучшее.
  
Главными действующими лицами в этой драме побега были не европейские мужчины, хотя Бонтеке отводил им ведущую роль в своих мемуарах. Главными героинями были малагасийские женщины. Если бы женщины не захотели помочь двум голландцам, Йопкинсу и Харменсу не светило выжить в Санта Люсии. Конечно, они могли бы прожить без секса, но не без ресурсов и навыков, которые им предоставили женщины, обеспечив положение в системе родственных связей.