Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира

Павел Сюй был единственным, кто защищал этих двух иезуитов еще в 1616 году, хотя он и предупредил другого миссионера, что иезуитам следует тщательнее скрывать свои контакты с Макао. «Весь Китай боится португальцев», — подчеркнул он, и Макао был средоточием этих тревог. Враждебно настроенные чиновники рассматривали его не как безобидную торговую базу, а как базу, из которой португальцы управляли сетью агентов внутри Китая для разжигания религиозных беспорядков, контрабанды и шпионажа. В миссионерах видели шпионов. Вот почему Шен Цюэ, обвиняя Семеду и Ваньоне, назвал их «кошачьей лапой франков». Отчет нанкинского министерства обрядов подтверждал это. Макао был перевалочным пунктом для иезуитов, портом, который обеспечивал им проход в любую точку мира, и каналом, через который, как понимало министерство, Ваньоне ежегодно получал 600 унций серебра для распределения среди миссий в Китае (позже министерство сократило этот объем до 120 унций). Макао был не просто форпостом иностранной торговли, отмечается в отчете нанкинской цензуры три месяца спустя, но очагом португальских посягательств на суверенитет Китая: «Их религия свила в Макао свое гнездо». Иезуиты в конце концов осознали вред своих контактов с Макао, хотя не могли обойтись без колонии. Макао был необходим для их деятельности в Китае, и, уйдя оттуда, они лишились организационной и финансовой поддержки миссии.
  
Павел Сюй настаивал на том, что следует различать рыжеволосых и маканских иностранцев, как посоветовали ему друзья-иезуиты. Маканские иностранцы поддерживали миссию и предоставляли ей базу, откуда можно было отправлять миссионерок в Китай. Если бы голландцы отобрали Макао у португальцев, миссии иезуитов в Китае пришел бы конец. Друзья и враги миссионеров неизбежно становились друзьями и врагами Павла Сюя. Лу Чжаолуи был убежден, что никакие иностранцы не заслуживают доверия, будь то португальцы или голландцы. Чиновник министерства обрядов Сюй собрал надуманные аргументы и превратил их в меморандум из сотен слов, — жаловался Лу, — суть которых состоит в том, что маканских иностранцев и рыжеволосых следует отличать: одних — как послушных, а других — как упрямых». Сюю нужно было это разграничение, чтобы защитить свои связи с иезуитами от обвинений в том, что португальские священники ничем не лучше голландских пиратов. Лу не видел никакой разницы между ними.
Иезуиты хорошо понимали жизненную важность связи с Макао для успеха своей миссии. В 1633 году, через год после того как Жоао Родригеш вернулся в Макао из экспедиции за канонирами, он отправил письмо главе своего миссионерского общества в Европе [24]. В письме он подчеркивал необходимость защиты колонии и ее репутации, «ибо от этого зависит торговля, столь необходимая для двух Индий Его Величества [Ост-Индии и Вест-Индии — последняя подразумевает португальские владения на территории нынешней Бразилии], а также миссии по обращению Китая, Японии, Кочинчина, Тонкина и других стран в нашу священную религию». Макао был финансовым и стратегическим центром иезуитского предприятия на Востоке. Язык Родригеша поразительно созвучен языку заявления, опубликованного нанкинским министерством обрядов. «Город Макао является узким проходом, через который подданные и все необходимые поставки для богослужений и временного содержания попадают в эти страны». Если бы письмо Родригеша попало в руки Лу Чжаолуна, это укрепило бы подозрения чиновника в том, что Макао служит плацдармом для иностранного проникновения в Китай. Точно так же он узнал бы, что оба священника, вывезенные из Китая в клетке в 1617 году, вернулись в 1630-х годах, наручная китайские законы и обращая людей в свою подозрительную веру, и его худшие опасения по поводу угрозы со стороны Макао власти династии подтвердились бы.
Макао благодаря своему удачному расположению служил координационным центром миссии иезуитов в Китае, именно поэтому туда и поспешил из Манилы де лас Кортес, иезуит и летописец крушения «Путеводной». В своих мемуарах он упоминает только, что у него были дела в Макао, и не раскрывает никаких подробностей. Добравшись наконец до Макао, он встретился не с кем иным, как с Жоао Родригешем. Что за дела их связывали, де лас Кортес не рассказывает, но спустя два месяца он на первом же корабле вернулся в Манилу.
На обратном пути де лас Кортесу снова не повезло: он попал в шторм. Из пяти кораблей конвоя, который пересекал Южно-Китайское море, только четыре добрались до Манилы. В мемуарах иезуит выражает глубокую озабоченность в связи с утратой груза потерянного судна, который, как он отмечает, включал китайские шелка, купленные в Макао за 300 тысяч песо. Роскошная парча и легкая, как перышко, кисея ослепительной цветовой гаммы — такие ткани ни один европеец не смог бы соткать или купить где-нибудь еще, но де лас Кортеса не интересовала красота шелков. Его больше волновала их стоимость. «Если подсчитать, сколько за него можно было бы выручить при продаже в Маниле, — пишет он о потерянном грузе, — то, без сомнения, пришлось бы добавить еще 200 тысяч песо, что увеличивает потери до полумиллиона песо». Последняя содержательная запись в его отчете о приключении в Китае, этот расчет сам по себе примечателен. Затонувший груз раскрывает истинную цель поездки де лас Кортеса в Макао: покупку китайских шелков, которые иезуиты могли затем продать в Маниле с прибылью, позволявшей финансировать их миссию на Филиппинах. Возможно, для закупки этих шелков он вез груз серебра, когда переправлялся в Макао на судне «Путеводная». Если пропавший шелк был собственностью иезуитов, то миссия де лас Кортеса в Макао обернулась жестокой двойной потерей.
Последствия отклонения от курса и посадки на мель у побережья Китая были одинаково катастрофическими и для людей на борту галеона, и для владельцев груза в его трюме. Прошел целый год, прежде чем пассажиры и экипаж получили окончательное решение суда в Кантоне. Медлительность процесса обеспечивал комиссар по надзору, совмещавший обязанности главного прокурора и губернатора провинции. Де лас Кортес не называет его имени, но, вероятно, это был Пань Жуньминь.
Пань Жуньминь вступил в должность комиссара по надзору в 1625 году. Через несколько месяцев ему предстояло уехать на повышение в другое место, но, видимо, он еще оставался в Кантоне, когда началось разбирательство по делу португальского галеона. О Пане мало что известно, кроме того, что он был родом из провинции Гуйчжоу, расположенной глубоко на юго-западе Китая, племенного региона, где мало кто получал образование, необходимое, чтобы стать чиновником, а чужаками считали разве что племена, живущие в горах. Де лас Кортес, возможно, был первым европейцем, с кем Пань когда-либо имел дело. Иезуит почувствовал, что Пань заинтригован и внимателен к деталям. Действительно, казалось, что ему было интереснее разузнавать больше об иностранцах, чем вести судебный процесс.
Пань начал разбирательство с тщательного обследования потерпевших, вплоть до осмотра подошв босых ног, проверяя, не гнали ли их с места на место принудительно. Вскоре ему стало совершенно ясно, что иностранцы пострадали от рук его офицеров. Он вызвал командира из Цзинхая и подверг его допросу. Командир придерживался прежней версии: эти люди — рыжеволосые и карликовые пираты, а не безобидные торговцы из Манилы и Макао, за которых они себя выдают, и его люди задержали их должным образом. Некоторые, возможно, ранены, но это произошло в результате кораблекрушения, еще до встречи с ополченцами. Он не несет ответственности за их физическое состояние. Командир призвал комиссара сосредоточиться на главном вопросе: потерпевшие были иностранцами, и среди них имелись японцы, незаконно проникшие в страну.
  
Согласно отчету де лас Кортеса об их пребывании в суде, комиссар Пань хотел знать, прибыл ли какой-либо груз вместе с иностранцами. Если так, тогда его следовало рассматривать как контрабанду, и любой китаец, завладевший такими товарами, мог быть признан контрабандистом. Как отмечал друг Лу Чжаолуна, судья Ян, в деле, связанном с незаконной торговлей между кантонскими солдатами и голландскими купцами, «тем, кто находится на борту [иностранных судов], не разрешается привозить товары на берег, а тем, кто на берегу, не разрешается подплывать на лодках к кораблям и получать товары». Командир из Цзинхая настаивал, что выжившие сошли на берег безо всякого имущества, кроме того, что было на них надето. Он упрямо твердил о том, что на галеоне не было серебра и никто из его подчиненных ничего не брал у иностранцев. Пань был достаточно опытным судьей, чтобы понимать, что это чепуха, но у него не было доказательств обратного, и пришлось отказаться от попыток вытянуть правду из свидетелей.