Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира

Если разбирательство затрагивало иностранцев, окончательный вердикт не мог быть вынесен на уровне префектуры. Дело передали на рассмотрение властям провинции Кантон (теперь Гуанчжоу), и уж они должны были решать, отпускать ли де лас Кортеса и остальных в Макао. Процесс затянулся на целый год.
Иностранцы, прибывающие с моря, вызывали тревогу не только у рыбаков или чиновников, которым было поручено охранять побережье от контрабандистов и пиратов. Лу Чжаолун, уроженец Сяншаня, уезда, где находился Макао, высокообразованный представитель кантонской знати, поднялся по бюрократической лестнице в 1620-е годы и занял должность секретаря в центральном правительстве. Нет никаких оснований полагать, что история о крушении «Путеводной» не дошла до него, хотя, учитывая международный характер инцидента, отчет должны были направить в высочайшие инстанции. В любом случае Лу всегда был в курсе того, что происходит в его родном округе, хотя бы для того, чтобы блюсти интересы своей семьи и друзей.
  
Присутствие такого большого количества иностранцев на побережье беспокоило Лу. Еще больше его беспокоило количество китайцев, довольных торговлей с этими пиратами, особенно рыжеволосыми. Китайцы на самом деле мало что знали об этих людях. Первое упоминание о стране под названием «Хелан» (Голландия) появилось в «Правдивых записях», придворной хронике, летом 1623 года. Хотя в отчете признается, что «их намерения не простираются дальше желания приобрести китайские товары», чиновники двора с тревогой воспринимали неконтролируемое присутствие рыжеволосых на побережье. Некоторые из них, такие как Лу Чжао лун, хотели, чтобы исчезли все иностранцы, а не только рыжеволосые.
В июне 1630 года, спустя пять лет после крушения «Путеводной», Лу Чжаолуц отправил императору Чунчжэню первый из четырех меморандумов, или политических рекомендаций. В то время двор был втянут во внешнеполитический спор о том, где кроется реальная опасность: на юге или на севере. Кто представляет большую угрозу режиму: европейские и японские торговцы на южном побережье или монгольские и тунгусские воины на северной границе? Это вечная головоломка для китайских политиков, и ответ определял направление потока военных ресурсов. Последние события на обоих рубежах заставляли спешить с решением. На севере те, кого позже назовут маньчжуры, захватили почти все земли за Великой Китайской стеной и совершали оттуда набеги по своему усмотрению. Рыжеволосые, маканские иностранцы и карликовые пираты тревожили юго-восточное побережье. Там не было Великой Китайской стены, за которой вооруженные силы династии Мин могли бы занять оборонительную позицию. Берег оставался открытым. Береговая линия была негостеприимна и малодоступна для крупных судов, но многочисленные острова изобиловали местами для якорных стоянок, где корабли, пришедшие из Великого Западного океана, могли заключать сделки с китайскими торговцами, пренебрегая всякими правилами внешней торговли.
Лу Чжаолун был уверен, что наибольшая угроза Китаю лежит на юге, а не на севере. Как чиновник, которому было поручено следить за деятельностью министерства обрядов, отвечавшего за отношения с иностранцами, он не мог не знать, что там происходит. Министерство на протяжении 1620-х годов проявляло готовность найти общий язык с португальцами в Макао и их миссионерами-иезуитами. Лу встревожился.
В первом из своих четырех меморандумов для императора Чунчжэня он предостерегал его от каких-либо договоренностей с иностранцами из Макао.
«Ваш чиновник родился и вырос в уезде Сяншань и знает истинные намерения маканских иностранцев, — сообщает Лу своему императору. — По природе своей они агрессивны и склонны к насилию, а их разум непостижим». Он напоминает, что первые контакты ограничивались торговлей с подветренной стороны прибрежных островов, и отмечает, что с тех пор португальцы смогли закрепиться в Макао. «Поначалу они ставили палатки и разбивали там лагерь, но со временем построили здания и обнесли Зеленый остров стеной, а после этого возвели орудийные башни и прочные крепостные валы, чтобы защищаться изнутри». С ними прибыла пестрая компания иностранцев. По мнению Лу, это доказывало, что португальцы совершенно не обращали внимания на строгие законы Китая о том, кому разрешен въезд в Китай, на каких условиях и как должно себя вести на его территории.
В частности, разрешив японцам сойти на китайскую землю, не получив предварительного разрешения Китая, португальцы продемонстрировали полное пренебрежение китайскими законами.
«Бывает, что они салятся на свои корабли и силой пробиваются вглубь страны, — напомнил Лу императору. — Подкрепляя свои безнравственные намерения, они оказывают сопротивление правительственным войскам, грабят наш народ, похищают наших детей, скупают селитру, свинец и железо», запрещенные к вывозу из Китая как материалы военного назначения. Хуже того, они провоцируют недостойное поведение среди обычных китайцев. «Преступные типы из провинции Фуцзянь устремляются в Макао, чтобы поживиться за счет тех, кто вынужден зарабатывать там на жизнь, а таких не меньше двадцати или тридцати тысяч. Бандиты из провинции Гуандун вместе с ними создают проблемы в неисчислимых количествах». Ключевой проблемой была не культура, а преступность, особенно с китайской стороны.
За два года до того, как Лу Чжаолун обратился к своему патрону с этой проблемой, новоиспеченный император встал на сторону политической группировки, которая боялась маньчжуров больше, чем европейцев, и согласился пригласить команду португальских артиллеристов из Макао в Пекин для усиления обороны северной границы Китая. Но другая партия оказалась достаточно сильна, чтобы задержать делегацию в Нанкине. Они утверждали, что, даже если вторжение с севера неизбежно, привлечение иностранных наемников вряд ли решит проблему укрепления плохо защищенной границы. Разве не китайцы первыми изобрели пушку? Почему китайские боеприпасы не подходят (де лас Кортес в своих мемуарах язвительно отзывается о качестве китайского огнестрельного оружия)? «Как такое возможно, будто, только после того как иностранцы обучат нас, мы будем способны продемонстрировать нашу военную мощь?» — позже недоумевал Лу. Более того, оправдывала ли опасность на одной границе уязвимость Китая на другой?
Многие придворные чины поддержали идею использования европейской артиллерии для защиты границ Китая. Самое впечатляющее свидетельство ее превосходства было продемонстрировано в Макао в 1622 году. В июне того года флотилия VOC подошла к берегам Макао к надежде вырвать эту богатую факторию из рук португальцев и взять под свой контроль торговлю с Китаем. Нападение вполне могло увенчаться успехом, если бы математик-иезуит Джакомо Ро не выполнил баллистических расчетов для одного из артиллеристов, защищавших город. Артиллерист, с которым работал Ро, попал точно в склад с порохом, который нападавшие голландцы обустроили на берегу. Возможно, успеху выстрела Ро в не меньшей степени способствовала удача, но это не имело значения. Отныне Ро неизменно почитали за математические способности, позволившие спасти португальский Макао от голландцев.
Некоторые китайские чиновники извлекли из этой победы урок и самодовольно потирали руки: пусть иностранцы воюют друг с другом, а Китаю остается лишь подливать масла в огонь этой вражды. После битвы за Макао китайцы разрешили торговать португальцам, а голландцам запретили. Мы не тратим ни гроша. — заявил генерал-губернатор Дай Чжо в Кантоне, — и все же, применяя тактику сталкивания иностранцев лбами, распространяем нашу власть даже за пределы морей».
  
Лу Чжаолун был не согласен с тем, что Китаю нужно обращаться за помощью к иностранцам. Наем португальских артиллеристов означал слабость, а не ситу. Другие придворные придерживались более агрессивной точки зрения. Для них победа Ро доказала, что Китаю необходимо приобретать более совершенные технологии, чтобы защищаться от врагов. Император Чунчжэнь тоже так думал и издал указ, разрешающий португальской артиллерийской команде начать работу, еще до того как Лу отправил ему свой первый меморандум [23].