Урановый след (СИ)
Инженер, горняк, практик. Не любит пустых разговоров, ценит конкретику. Значит, нужно говорить прямо: вот что мне нужно, вот сколько готов заплатить, вот условия. Никаких намёков, никаких обходных манёвров. Бизнес есть бизнес.
Радий. Легенда держится на радии. Швейцарская медицинская компания расширяет производство радиевых препаратов, нужно сырьё. Урановая руда из Конго, самая богатая в мире. Почему не купить у канадцев или чехов? Потому что бельгийская дешевле и качественнее. Содержание урана в конголезской руде в десятки раз выше. Это факт, Сенжье знает.
Цена. Берия сказал: полные полномочия. Можно торговаться, но можно и переплатить, если потребуется. Главное — результат. Амторг переведёт по первому сигналу.
Доставка сложнее. Тысяча тонн руды — десятки вагонов, несколько кораблей. Через Панамский канал в Тихий океан, потом во Владивосток. Долго, дорого, но безопасно. Атлантикой нельзя, немецкие подлодки топят всё подряд.
Эйтингон смотрел на океан и думал о том, чего не знал. Почему уран так важен? Берия сказал: «очень важен в ближайшие годы». Что это значит? Радий, медицина, светящиеся краски? Ерунда, ради этого не посылают разведчика через океан. Значит, есть другое. То, о чём ему не сказали.
Он не обижался. Привык работать с неполной информацией. Знать нужно ровно столько, сколько необходимо для выполнения задания. Остальное лишнее, опасное. Если попадёшь в руки врага, не сможешь выдать то, чего не знаешь.
Но любопытство осталось. Профессиональное, холодное. Уран. Что в нём такого?
Он вспомнил обрывки разговоров, статьи в газетах. Немецкие физики, деление атома. Эксперименты, лаборатории, научные открытия. Энергия, скрытая внутри материи. Он не был учёным, не понимал деталей. Но понимал одно: если Сталин интересуется ураном, значит, уран — оружие. Или станет оружием.
Война. Всё сводилось к войне. Германия захватила Польшу, Данию, Норвегию. Скоро ударит по Франции. Потом придёт очередь других.
Эйтингон не питал иллюзий. Пакт с Германией — бумажка, которую разорвут, когда придёт время. Гитлер не остановится. Такие не останавливаются. Значит, война будет. Вопрос только когда.
Он вспомнил Таллин. Три недели назад, другая жизнь. Серый город, серое море, человек в пальто на причале. Лехт. Несостоявшийся убийца, сбежавший к британцам. Дело закрыто, концы обрублены, но осадок остался. Где-то в Лондоне сидит человек, который знает о советской разведке больше, чем следовало бы.
Впрочем, это не его забота. Его забота — урановая руда на складе в Статен-Айленде. Тысяча тонн. Что из неё сделают — он не знал. Но чувствовал: что-то важное. Двадцать лет в разведке учат доверять таким ощущениям.
На шестой день налетел шторм. Пароход швыряло, как щепку. Волны перекатывались через нос, брызги залетали на верхние палубы. Пассажиры сидели по каютам, зелёные от качки. В коридорах пахло рвотой.
Эйтингон переносил качку легко. Желудок крепкий, вестибулярный аппарат в порядке. Он лежал на койке, слушал скрип переборок, гул машин, удары воды о борт. Знакомые звуки, он провёл на кораблях немало времени. Китай, Испания, Турция. Всегда в пути, всегда между точками.
Сон не шёл. Мысли возвращались к Испании. Тридцать шестой, тридцать седьмой, тридцать восьмой. Три года в огне. Мадрид под бомбами, Барселона в осаде, дороги, забитые беженцами. Он делал там разные вещи. Некоторые из них снились ему до сих пор.
Война меняет людей. Делает их жёстче, холоднее. Или ломает. Он не сломался, но и прежним не остался. Выучился делать то, что нужно, не задавая вопросов. Выучился не думать о последствиях.
Шторм стих к утру седьмого дня. Солнце пробилось сквозь тучи, океан успокоился. Пассажиры выползли на палубу, бледные, измученные. Женщина с девочкой снова стояла у борта. Кукла по-прежнему прижата к груди.
Эйтингон прошёл мимо, не останавливаясь. До Нью-Йорка оставалось два дня.
Он спустился в каюту, достал папку. Ещё раз перечитал справку.
Эдгар Сенжье, родился в 1879-м в Кортрейке, фламандская Бельгия. Левенский университет, горный инженер. В Union Minière с 1911 года, директор с тридцатых. Построил империю на меди и радии. Шахта Шинколобве в Катанге — самое богатое урановое месторождение в мире.
Умный человек. Ещё в тридцать девятом понял, что война неизбежна. Вывез руду из Конго в Америку, подальше от немцев. Сам перебрался следом.
К нему приходили французы. Жолио-Кюри, физик, нобелевский лауреат. Предлагал сотрудничество, говорил о военном потенциале урана. Сенжье слушал, но не соглашался. Париж воевал, денег не было, гарантий тоже.
Глава 10
Статен-Айленд
5 мая 1940 года. Нью-Йорк
Нью-Йорк встретил его солнцем и гудками автомобилей.
Эйтингон стоял на палубе, смотрел, как пароход входит в гавань. Статуя Свободы справа, зелёная, знакомая по открыткам. Манхэттен впереди, стена небоскрёбов, упирающихся в голубое небо. Эмпайр-стейт-билдинг, самый высокий, блестел на солнце. Красивый город. Богатый город. Город, который не знал войны.
Таможня заняла два часа. Очередь, документы, вопросы. Цель визита? Бизнес. Срок? Месяц, возможно дольше. Чиновник листал паспорт, сверял фотографию с лицом. Ганс Фельдман, гражданин Швейцарии, сорок лет, коммерсант. Всё в порядке, добро пожаловать в Соединённые Штаты.
Эйтингон взял такси до отеля. Жёлтый «форд», шофёр-итальянец, который говорил без умолку. Погода, бейсбол, политика. Европа воюет, а мы в стороне, и слава богу. Рузвельт обещает, что американские парни не будут умирать на чужих войнах. И правильно делает.
Эйтингон кивал, улыбался, смотрел в окно. Улицы, машины, люди. Всё яркое, громкое, живое. Витрины магазинов, рекламные щиты, неоновые вывески. «Кока-кола», «Лаки страйк», «Дженерал моторс». Америка продавала себя на каждом углу.
Отель «Пенсильвания» оказался огромным: двадцать два этажа, две тысячи номеров. Мрамор в холле, ковры, хрустальные люстры. Портье в ливрее, мальчик с чемоданами. Эйтингон заполнил карточку, получил ключ, поднялся на пятнадцатый этаж.
Номер был хороший: гостиная, спальня, ванная с горячей водой. Окно выходило на Седьмую авеню, внизу текла река машин и людей. Шум, гудки, голоса. Город жил своей жизнью.
Эйтингон принял душ, переоделся, спустился в ресторан. Заказал стейк, картофель, кофе. Ел медленно, наблюдая за соседними столиками. Бизнесмены, туристы, семейные пары. Обычные люди, обычные разговоры. Никто не смотрел на него, никто не следил. Хорошо.
После обеда он вышел на улицу. Прошёлся по Седьмой авеню, свернул на Бродвей. Театры, рестораны, кинозалы. Афиши обещали «Унесённых ветром» и «Волшебника из страны Оз». Люди покупали билеты, ели хот-доги, фотографировались на фоне рекламных щитов.
Мирный, сытый, уверенный, что война его не коснётся.
Эйтингон дошёл до Таймс-сквер, постоял, глядя на бегущую строку новостей на здании «Нью-Йорк таймс». Немцы наступают в Норвегии. Британский флот понёс потери. Черчилль требует решительных действий. Война, но далёкая, чужая. Здесь она была просто новостями.
Он вернулся в отель, поднялся в номер. Достал папку, ещё раз перечитал адрес офиса Сенжье. Уолл-стрит, дом двадцать пять, одиннадцатый этаж. Завтра.
Спал плохо. Снился Таллин, серое море, человек в пальто на причале. Потом Испания, горящий Мадрид. Потом что-то тёмное, без формы. Проснулся в четыре утра, лежал с открытыми глазами до рассвета.
Утром шестого мая он надел лучший костюм, повязал галстук, положил в карман визитные карточки. Ганс Фельдман, «Фельдман и сыновья», Цюрих. Медицинское оборудование, радиевые препараты, международные поставки.
До Уолл-стрит добрался на метро. Подземка была шумной, грязной, переполненной. Люди читали газеты, спали, ели бутерброды. Никто ни на кого не смотрел. В Москве метро было чище и красивее, но здесь оно работало, и этого хватало.
Уолл-стрит оказалась узкой улицей, зажатой между каменными громадами. Банки, биржи, конторы. Люди в костюмах спешили куда-то, сжимая портфели. Деньги, акции, сделки. Сердце капитализма, как писали в советских газетах.