Прекрасная эпоха (СИ)
— Он знал, что ты вернешься, — успокоила меня императрица Екатерина Михайловна. — Не кори себя, твоей вины в его сердечном приступе нету. Он давно жаловался на здоровье.
Она протянула мне руки, и я с благодарностью пожал ее пальчики.
До шестнадцатилетия Петра Александровича регентом, опекуном и престолоблюстителем становился великий князь Михаил Николаевич, как прописано в Основных законах Российской империи и Манифесте императора Александра II от 15 октября 1883 года, объявившим Цесаревичем младшего сына на основании не только Божьего провидения и павловского указа о престолонаследии, но и Гласа народного, сиречь выборных Государственных комиссий. Тогда, после смерти Александра Александровича, только так смогли задвинут в угол отродье Дагмары. Позднее первое же заседание совещательной Думы единогласно одобрило текст Манифеста.
Никто из братьев почившего царя не посмел это оспорить. Тяжело больной, отрешенный от всех должностей, с репутацией подлеца и негодяя, Николай Николаевич-старший на старости лет окончательно спятил, и его пришлось изолировать. У Константина Николаевича своя беда, с брошенной «казенной» женой и вороватым старшим сыном. Амбиции молодости, когда он, убежденный либерал, чуть ли не заговор против брата затеял, давно в прошлом. Ныне генерал-адмирал от дел отошел и жил с балериной Анной Кузнецовой в Алупке. Одним словом, единственная (и лучшая для меня) приемлемая кандидатура на роль регента — Михаил Николаевич. Можно сказать, родственник, нас связывали самые близкие отношения.
Что касается триумвирата, то с ним сложно. Нет среди нас прежнего согласия, исчезла сердечность. На похоронах императора ко мне подкатил Лорис-Меликов со своей вечной любезностью, клятвами в дружбе и прочими кавказскими штучками, но я не забыл, как он ловко пытался меня убрать от покойного царя и как Милютин фактически его поддержал. Мы расходились в главном: они хотят мира, а я войны. Глядя на прибывшего от прусского двора на похороны внука Вильгельма I и получив от Дяди Васи четкую наводку, видел того, кто станет палачом старой Европы и моей родины, сокрушителем империй. Он, нарядившийся в форму черного гусара со здоровенной мертвой головой на кольбаке, отвечал мне взглядом, полным ненависти. Если, а вернее, когда Вильгельм-младший доберется до кайзеровского трона, выбора уже не будет — или мы, или они. Зачем же ждать, бить нужно прямо сейчас. Не дожидаясь подходящего повода, а создав его.
Форсировать события не получится, пока меня будут держать за руки коллеги-триумвиры, особенно Лорис-Меликов. О корнях его пацифизма мне поведал прибывший в столицу с отчетом Найденов. Все оказалось весьма прозаично. Михаил Тариэлович любил жить широко, хлебосольно, богато, и такую возможность ему предоставлял Абаза. Да-да, наш столп внутренней политики не брезговал брать деньги у пройдошистого министра финансов и принимал близко к сердцу его просьбы-советы. Мои дела с Александром Агеевичем давно завершились, в биржевых спекуляциях я участия не принимал, и синдикату «Мурун-Тау», а тем более военным заводам его помощь не требовалась. Лишь бы не мешал. Он продолжал заниматься хлеботорговлей, и войны боялся, как черт ладана, за исключением за Проливы. Вот так все просто, рука руку моет, все мои планы, все усилия последних лет разрушались всего-навсего из-за угрозы вывозу зерна в случае боевых действий.
Абаза думал, что непобедим, имея такого покровителя. И в этом заключалась его слабость. Ибо моя роль в триумвирате главного цербера империи никуда не делась. А пустить кровушку Александру Агеевичу совсем не сложно. Начал я с простого — с дискредитации. Припомнил ему старые грешки, как он во время неурожаев первой половины 80-х продолжал вывозить зерно, а в качестве министра финансов помогал самому себе, возражая против временного повышения пошлины на вывоз хлеба*. Судить тут не за что, но можно легко сделать нерукопожатым. Что и случилось — несколько статей в газетах либерального направления, и всесильный Абаза откровенно затосковал.
* * ** Повышение пошлины на вывоз хлеба — одна из мер, применявшихся царским правительством в неурожайные годы
— Выручай, Михал Дмитрич, — умолял меня Абаза. — Мы же столько с тобой вместе прошли, сколько денег я тебе заработал…
— Чем же я могу помочь? — удивлялся я. — На чужой роток не накинешь платок, пусть твой друг, Михаил Тариэлович, обвинит издателей в диффамации.
— Не позволит Кони, — вздохнул Александр Агеевич. — А если будет судебное разбирательство, от меня лишь клочки полетят.
И все же подельники рискнули. Подобрали суд, где, казалось, все удастся устроить по-тихому. И у них получилось бы, но на их беду это абсолютно не устраивало меня.
Поступил запрос от депутатов совещательной Думы, выросшей из Комиссий административной и земельной реформ. Их интересовал некий банкир Рафанович, который обивал пороги правительства, требуя справедливости. Он заявлял, что его снабжал информацией министр финансов для игры на берлинской бирже с золотом. И этот инсайд, вместо того чтобы принести банкиру крупный куш, довел его банк до разорения. Абаза, зная о замысле нашей финансовой реформы, надоумил банкира активно скупать золото. Тот так и сделал, но цена стремительно падала, ибо германские держатели бумаг синдиката «Мурун-Тау» были весьма огорчены последними отчетами о добыче в пустыне. Рафанович психанул, продал золото с большим убытком, продолжил игру на понижение, а в скором времени тренд резко повернулся — Россия собиралась вводить золотое денежное обращение, это был первый шаг Правителя-Опекуна Российской империи. Мы с ним долго обсуждали все плюсы и минусы сей операции и пришли к выводу, что без финансовой реформы нам никак не привлечь в экономику внешние капиталы. При действующем ограничении на участие иностранцев в сырьевом секторе и накопленных золотых запасах эта мера обещала дать России очень мощный толчок. Что же касается банкира, то депутаты Комиссии требовали разобраться, допустимо ли использование служебного положения в корыстных целях высшими чиновниками Империи. Всплыли и другие грехи, связанные с выкупом казной Московско-Курской дороги.
— Государственный вор! — так окрестил Михаил Николаевич Абазу, когда я доложил об истории с Рафановичем и акциями.
Министр немедленно был отправлен в отставку, а пресса переключилась на Лорис-Меликова. Его в обществе не сильно любили — а кто любит руководителей МВД? — и трон всемогущего армянина зашатался. Газетчики раскопали его финансовые связи с Абазой, особенно отличился один москвич, писавший злободневные политические фельетоны под псевдонимом Дядя Гиляй. Он открыто назвал Михаила Тариэловича «содержанкой плута и мошенника». Скандал вышел знатным, журналиста на три месяца посадили в тюрьму, но репутация Лорис-Меликова была уничтожена, и ему не оставалось другого, кроме как подать в отставку и уехать из страны.
— А ведь это ты, Миша, все подстроил, — обвинил меня Милютин, когда мы встретились уже как участники дуумвирата. — Не сработаемся мы с тобой. Есть идеи, кого поставить на военное министерство? Внешнюю политику ты себе заберешь, не сомневаюсь. И вгонишь нас в войну с Германией. Зачем, Миша, зачем⁈
— Затем, что мы сейчас сильнее.
— Мы армию готовили для того, чтобы на нас никто не напал.
Я молча достал из портфеля секретный документ и положил перед военным министром.
Он раскрыл папку, и на его постаревшее некрасивое лицо набежала тень, а следом крайнее удивление, смешанное с тревогой.
— Германский план войны с Россией?
* * *Берлин, Кёнигсплац, Большой Генеральный штаб, 1 августа 1887 года
В «большом доме», как называли его обитатели здание на площади напротив строящегося рейхстага, сегодня оживленно, разве что новых лиц не наблюдалось. Очень тесный кружок, попасть в него практически нереально, если ты не пруссак из семьи юнкеров. Офицерскую касту Второго Рейха считали высшим сословием, а генштабистов — полубогами. Завистники нарекли их «интеллигентными бестиями», а Мольтке-старший выдрессировал как породистых псов. Он ценил в сотрудниках энергию, способность жертвовать личным ради общей цели и не терпел пустопорожних разговоров.