Прекрасная эпоха (СИ)
Нет, такое допустить невозможно. Накануне решительного сражения у Сливницы поезд доставил меня в Филиппополь, в этот печальный для меня город, у стен которого погибла моя мать. Я немедленно оседлал белого коня, подарок султана, и показался болгарами, отправляющимся на фронт.
— Скобелев с нами! — только этого оказалось достаточно, чтобы всю болгарскую армию, состоящую из ополченцев, накрыла волна ликования.
— Скобелев с болгарами! Одного этого известия хватит сербским генералам, чтобы задрожать от страха, — надрывались в крике капитаны, командиры полков.
До линии соприкосновения с противником полторы сотни верст. Я воспользовался оказией, доехал с армейским эшелоном до станции Саран-Бей, а далее помчался верхом. Поспел к шапочному разбору. Казалось, все было против болгар — генералы исчезли, армия Обреновича имела численное преимущество, план войны с Сербией отсутствовал, армия вооружена дикой мешаниной из ружей Шапсо, Крнка, Бердана, трофейных турецких Мартини-Генри, ополченцы не имели формы, а главное, самый сильный корпус, пришлось срочно перебрасывать от турецкой границы. И тем не менее, они устояли. Отступали с боями от границы, позволив подтянуть основные силы. Три дня бились в обороне, но удержали позиции, вынудив сербов отступить. Что дальше? Наступать или обороняться?
Мела поземка. Я разыскивал в темноте штаб главной квартиры. Мимо меня, неразличимого в темноте, по Софийскому шоссе молча двигались войска, позвякивая на ходу амуницией, негромко цокали копыта ишаков, на которых везли боеприпасы. На земле у костров спали отведенные назад дружины, принявшие на себя главный удар сербов. Стонали раненые, лаяли собаки, ржали кони, кто-то громко читал вслух манифест князя Александра:
— Като оставям върху сърбите и правителството им всичката отговорност за братоубийствената война между двата братски народа и за лошите последствия…
Мне знаком был сей проникновенный документ, начинавшийся словами: «Правительство соседнего нам сербского народа, ведомое личными и эгоистическими силами и желающее осуетить святое дело — соединение болгарского народа в единое целое…». «Осуетить» — это мягко сказано, сбрендивший Милан жаждал получить все — вплоть до переноса болгарской столицы в Тырново, гигантской репарации и парада победителей в Софии. Грубо говоря, Вена его руками задумала создать Великую Сербию под своим протекторатом как альтернативу Великой Болгарии. Вот только просчитались «шницели», не учили, что мало дать сербам новейшие винтовки, их нужно еще научить воевать и объяснить, за что погибать. За амбиции Милана? За интересы Габсбургов и Гогенцоллернов?
— Сербы не умеют стрелять, они палили с расстояния в полтора километра, расстреляли все патроны, и мы им как следует наваляли, — смеялись молодые обер-офицеры в болгарском штабе.
Я смотрел на них и любовался. Многие из них только-только примчались из России, где учились в академии. Видел в них себя времен Хивинского и Кокандского похода — такие же оторвы, кому сам черт не указ. Приехал их выручать, а им и не надо.
— Доканать противника сможете?
Офицеры отвечали неуверенно, у них не было четкого понимания, можно ли считать свою победу решительной. Начальник штаба армии капитан Стоянов осторожно заметил:
— Утро вечера мудренее, так у вас говорят, ваша светлость?
Вмешиваться не стал. Дал себе слово лезть с советами только в случае большой беды, но ее вроде не наблюдалось. С языка рвалось признание, о том, что случится в ближайшую неделю, но я держался как кремень.
— Командуйте, господа! Лишь позвольте мне по рассвету показаться войскам, чтоб ободрить.
— Сами хотели просить, — зарделись как институтки бравые офицеры.
Утром подтянулись свежие части, включая те, с которыми расстался в Саран-Бее. Поступили данные разведки: сербы начали отходить к границе, городу Пироту. Победа! У Сливницы одержана победа! Надо бы ее развить, но Стоянов, на мой взгляд, совершил ошибку, решив потратить время на сосредоточение войск. А в результате дал сербам возможность укрепиться на высотах в Драгаманском проходе — позже мы узнали, что Нишавская армия Обреновича была небоеспособна вплоть до 22 ноября, а князь, заявивший, что 20 ноября будет обедать в Софии, срочно выехал на запад! Предстояло еще одно сражение, от которого зависел исход кампании.
* * *У Стоянова имелось сорок тысяч солдат, отдохнувших, пополнивших запасы огнеприпасов и провианта, но он отчего-то медлил. Я умышленно не вмешивался — война в любом случае будет выиграна, и не хотелось давать врагами повод утверждать, что сербов изгнал из Болгарии один только Скобелев. Да, мое присутствие имело огромное моральное значение, старые знакомые, с кем вместе ходил на Шипку, сходили с ума, когда видели меня проезжающим мимо на белом коне, и рвались в бой. Стоянов осторожничал. Ему бы обойти с флангов Нишавскую армию, но молодо-зелено — он не видел перспективы во всем многообразии возможностей, боялся раздроблять колонны.
Сражение началось в Драгоманском проходе — узком дефиле с крайне пересеченной местностью. Болгары действовали энергично, бросались в атаку с криком «ура!». Сербы отвечали учащенным беспорядочным огнем, совершенно безвредным, и очищали одну позицию за другой.
Так прошел день.
Ночью сербы отошли еще дальше. Встали на бивак в шалашах, проявив потрясающую беспечность. Капитан Паков, командир VI-го полка, решил повторить мой шейновский маневр и атаковать Дринскую дивизию. Ночную тишину разорвали залпы, крик «ура!» — полный успех! Болгарам достались сотни ружей, ящики с патронами, десятки пленных — сербы бежали в полном беспорядке.
И снова назначенный командиром Западного корпуса подполковник Цонев упустил возможность. Частная инициатива отдельных командиров не получала развития, в то время как уже стало ясно подавляющее численное преимущество над сербами, свободно отходящими к Царе-Броду. Кавалерия бездействовала.
Стоянов и Цонев слали ко мне ординарцев за советом.
— Передайте капитану и подполковнику, что война любит решительных!
— Перехвачена телеграмма от князя Милана в Константинополь! Он просит о помощи!
— Ответ известен?
— Порта уведомила Обреновича, что не отдаст ему и пяди болгарской территории.
Я удовлетворенно кивнул. Быть может, с другими Абдул-Хамид играл в «дипломатию обещаний», но только не со мной. Княжество Баттенберга могло не опасаться удара в спину от турок.
Болгарская армия начала наступление на Цари-Брод тремя колоннами, имея четвертую в резерве. Ее выдвижение представлялось мне ниже всякой критики — будь сербы смелее, могли бы по частям разобрать Западный корпус. Но они явно трусили, сдавали высоты, и в скором времени я заметил, что сражение распалось на ряд отдельных, без единого руководства боев. Болгаров выручало бешенство, с которым атаковали солдаты, высокий нравственный подъем и поддержка соседей. Благодаря этому они захватили ключевую высоту Нишава, еще чуть-чуть — и война пойдет уже на территории Сербии.
Новость о нишавской победе я встретил в обществе князя Александра в Цари-Броде. Он и его министры поспешили удалиться из Софии, чтобы великие державы не навязали им перемирия. Обренович слал парламентеров, вымаливая передышку. Весело, под звон бокалов подполковник Цонев составил диспозицию на 25 ноября с предписанием о переходе границы и наступлении ни Пирот. Короткая война вступила в заключительную фазу.
— Вы готовы идти до конца? — тихо спросил я князя.
— До Белграда? — удивился он. — Нет, так далеко мои планы не простираются.
— До ликвидации сербского государства, — рубанул я с плеча.
Баттенберг замер, не веря своим ушам. Но удивление прошло быстро, он догадался:
— Боснийское княжество и Королевство!
— Тише! Ждать недолго. Но вы понимаете, чем все закончится?
— Карагеоргиевичем на престоле, — еле уловимо шевельнулись губы болгарского монарха.