Прекрасная эпоха (СИ)
Был у меня в молодости короткий роман с актрисой Алябьевой. Как-то раз приезжаю в театр к концу первого отделения, захожу в ее гримерку, и меня встречает град упреков. Недолго раздумывая, по-кавалерийски, задираю мадам юбку и тут же овладеваю ею у туалетного столика.
— А я⁈ — возмущается театральная дива.
— А вам, мадам, пора на сцену, — вовсю гусарю и бросаю к ее ногам букет роз с жемчужным браслетом.
Все бы ничего, но Бог шельму метит. Выскочила у меня какая-то бяка в интимном месте. Перепугался до чертиков. Тут попался на глаза Верещагин.
— Выручайте, Василь Василич! Посмотрите, что у меня. Это ж стыд какой — пулю в голову!
Глянул он и давай смеяться:
— Чирей у вас, три денька полежите, и все пройдет.
Эх, были времена!..
Воспоминания меня распалили. Молясь, чтобы Дядя Вася не проснулся, позвал Клавку.
— Ступай в отель «Англетер» и справься, не проживает ли у них мадемуазель Шарлотта Альпенроз. Если на месте, передай записку.
Быстро накарябал просьбу о свидании. Клавка убежал, а я в нетерпении принялся мерить комнату шагами. С каждой минутой напряжение росло, воображение разыгралось, живые картины все горячее и горячее разворачивались перед глазами.
— Ты чего мечешься?
Вот беда — проснулся!
— В чем беда?
Может, вы еще немного поспите? Устали, отдохнуть бы не помешало.
Вбежал Клавка.
— На месте, вашвысокство! Ждет-с!
— Кто ждет?
— Подавай одеваться! И одеколону, одеколону не забудь! Да пошли кого в Ечкинское подворье, пусть пришлют тройку в серых яблоках, кататься поеду.
Денщик засуетился — а рожа аж лоснилась!
— Бабец отменный! Одно слово — Альпенроз!
Тьфу ты, кто ж тебя за язык тянул!
— Что⁈ — взревел Дядя Вася. — Опять??? Я что говорил? Смерть у тебя в штанах сидит!
Перед глазами мелькнула знакомая зеленая волна, я утратил контроль над телом, а Дядя Вася окончательно с глузду съехал.
— Клавка, слушай приказ! Привязывай меня крепко к стулу!
А высокообезьянство и радо стараться — привыкло к моим чудачествам. Привязал, самому не развязаться.
— Теперь найди лучшего в Москве сердечного доктора и вези его сюда.
Я застонал — накрылось мое свидание. Зачем мне сердце проверять? Ранами сердечными не обзавелся.
— Шуточки? А мне не до шуток! Тебе сороковник без малого! Не слыхал про «сороковые-роковые»?
Нет. Что это значит?
— Опасный возраст. Был у меня товарищ, косая сажень в плечах, вроде тебя. Вышел из душа, накатил стакан водки и помер. Ни разу на сердце не жаловался — и нет человека. Усек?
Вы сейчас серьезно?
— Серьезней не бывает! Вспомни, куда тебя пуля клюнула у иордани. Такие удары бесследно не проходят! Нужен врач, пусть тебя послушает. Не хватало еще, чтобы ты у шлюхи загнулся! Палим на пару свечу с двух сторон, а тело-то одно! А к нему нужно со всем уважением. Ферштейн?
Неужели он прав? Свойственная мне мнительность разыгралась, сердце забилось пойманной птицей.
Прибыл доктор, виду моему не удивился, насмотрелся за свою практику и не на такое.
— На что жалуетесь? — спросил, пока Клавка меня развязывал.
— Сердце нужно проверить.
Доктор подверг меня тщательному осмотру. Послушал, пощупал, заставил приседать, совершить наклоны.
— Господин генерал, скажу без обиняков. Внешне вы здоровы, но отнюдь не идеал крепости и выносливости натуры. Черты лица утомленные, кожа бледная, суховатая, печень увеличена. Пульс слабоват и мелкий. Я применил аускультацию и пальпацию, дабы проверить состояние всех вен и артерий, и наблюдаю слабо развитую сосудистую систему вообще и особенно слабую мускулатуру сердца. Поберечься вам нужно, избегать излишних физических нагрузок — вы не так сильны, как предполагаете.
Была бы моя воля, испепелил бы докторишку взглядом! Я слаб? Да знал бы он, какие тяготы и лишения мне довелось преодолеть!
— Скажите, доктор, как мужчина мужчине: можно ли к таковым нагрузкам отнести физический контакт с женщиной?
Вопрос врача не обескуражил:
— Полагаю, вам стоит прежде привести себя в порядок. Избегайте верховой езды, соблюдайте правильную диету — откажитесь от неудобоваримой пищи и шампанского, поклонником коего, как я слышал, являетесь. Равно и от газированных напитков. И помните слова доктора Лауера: «Кто достиг 40 лет и еще не знает, что переносит его организм и что ему вредно, тому нельзя помочь».
Так он же сказал это восьмидесятилетнему императору Вильгельму! Что за чушь несет этот эскулап⁈ Как можно отказаться от шампанского⁈ Может, порекомендует еще Геок-Тепе в Спасское отправить?
— Вам бы на воды, в Карлсбад или Эссентуки, — гнул свое доктор, — но понимаю, что не можете позволить себе долгих отлучек. Капли сердечные вам пропишу, принимайте их регулярно.
— Все понял? — строго спросил Дядя Вася, когда доктор покинул комнаты.
Да, мамочка!
— Злись, злись. Но выводы сделай. Мы с тобой в одной лодке. Давай-ка вместо твоей Альпенроз сгоняем к Юзу.
Я издал протяжный вздох и… подчинился.
* * *Остановка в Скуратово, чтобы набрать воды. Светало. Отчего-то отправление задерживалось, хлестал ливень, и не хотелось лезть наружу, чтобы выяснять причины, почему до сих пор стоим. Не успел отправить ординарца, как в салон-вагон ворвался взмыленный фон-Вольский:
— Ваше высокопревосходительство! Беда! Что-то случилось со встречным поездом. Как бы не диверсия! Вдруг на вас готовили покушение, а досталось пассажирскому?
Мой спецсостав шел на юг — я, как и обещал Дяде Васе, решил не канителить, выбрал паузу в подготовке коронации и отпросился на недельку. Первыми посетил Тулу и Императорский оружейный завод, остался разочарован, работы там непочатый край. Далее по списку Орел-Харьков-Юзово. Задержки в мои планы не входили.
— Николай Адольфович, насколько все серьезно?
— Путейцы отвечают невнятно. Ждут начальство из Москвы.
Если понадобились железнодорожные генералы, значит, жди беды.
— Клавка, плащ подай! И башлык.
Закутался, выпрыгнул из вагона, направился в сопровождении охраны к станционным телеграфистам. Около их домика собиралась взволнованно гомонящая толпа. Передо мной расступились, начальник станции почтительно снял фуражку, и капли дождя потекли по его лицу как слезы, сделав его совершенно мокрым.
— Ужасная трагедия, Ваше высокопревосходительство!
— Жертвы?
— Куда ж без них, если поезд в трясину провалился. Полотно дождь разрушил.
Я удивленно вздернул брови.
— Мы немедленно выдвигаемся. Где хоть случилось-то?
— На перегоне между Чернью и Мценском. Никак нельзя отправляться. Опасно. Давайте дождемся приезда моего начальства.
— Отставить сомнения. Что если нужна срочная помощь?
Путеец мялся, пришлось надавить. Спецпоезд тронулся, без особых проблем добрался до Черни, а там нас снова задержали. Картина по мере приближения к месту аварии прояснялась все больше и больше. Никакая это была не атака террористов — ночью огромный приток воды, вызванный ливнем и бурей, вырвал насыпь с трубой-коллектором, почтовый поезд — не встречный, а из Москвы — рухнул, число жертв неизвестно.
К месту трагедии подбирались как хищник к добыче — чуть ли не ползком. А когда миновали полторы версты, когда доехали…
До крушения огромный овраг саженей двадцать глубиной пересекала узкая насыпь, ныне совершенно разрушенная. У ее основания валялись разбитая в щепки вся средняя часть поезда. Уцелели четыре хвостовых вагона (благодаря расторопности тормозных кондукторов) и паровоз с будкой машиниста по другую сторону провала. Им тоже досталось, но они по крайней мере избежали страшной участи рухнуть с высоты, чтобы потом их засосала мокрая глина, как случилось с остальными. Трясина все еще прибывала, двигалась, дышала, стонала, и весь ужас заключался в том, что под ней, под многосаженным пластом, оставались уцелевшие люди, которые сейчас задыхались. И помочь им не было никакой возможности!