Кому много дано. Книга 3 (СИ)

— Все запомнил врот, все передам, не сомневайся, Строгач!
Мося, конечно, не понимает ничего, бестолково таращит зенки — а все равно рад услужить. Как же это в нем бесит… Если вдуматься, я не помню вообще ничего, что Мося сделал бы, потому что хотел сам и решил сам. Все только чтобы угодить кому-то более сильному или старшему в иерархии…
Хотя о чем это я, он же инициировался вторым порядком. Для такого воля нужна неслабая.
  
— Мося, вот что мне скажи… Ты перед самой инициацией чего хотел, о чем думал?
— Ну как — о чем-ять? Ты не помнишь что ли, Строгач?
— Хотел Гундрука выручить, да?
— Да я не отдуплял, что творится кругом, все так завертелось, ять… Зачем ты тогда от Гундрука этого дворянчика хотел прикрыть — я вообще не просек, махач же уже шел вовсю. Но ты мне велел — «останови это». А как нашего Лютого остановишь, когда он в раж входит? Как смог, так и остановил…
Вот жеж… Инициация — величайшее событие в жизни мага, ее цель и смысл, можно сказать… апогей. Чудо. А с Мосей оно случилось только потому, что он получил приказ, которого не мог исполнить обычными средствами?
Тут бы преисполниться осознанием собственного величия, но я-то знаю, что дело не во мне. Дело тут в Мосе. Это не я такой харизматичный лидер, а он такой… ведомый. Так и будет до старости у кого-нибудь на побегушках хоть в этой Орде, хоть где угодно, куда бы его ни занесло. Судьба, наверное, у него такая.
Вот только я не из тех, кто смиряется с судьбой.
— Мося, а тебе никогда не хотелось начать своим умом жить, а не стоять всю жизнь в позе «Чего изволите»?
— Хотелось, может, — снага шмыгает носом. — Но у меня папаша такой был, ять… Если что не по нему, мог когда просто леща дать, а когда и… смертным боем. Вот я и привык, ять, что лучше его не злить и заранее все сделать так, как он хочет…
Вообще я сложно, конечно, к Мосе отношусь. Все-таки он меня убил, то есть не меня, а даже хуже, совсем беззащитного паренька. Случайно. И все же убил.
Но это в прошлом. А сейчас он спас Гундрука от того, чтобы стать убийцей. Когда никто больше не мог этого сделать. Даже я — и то не мог.
Пожалуй… пожалуй, я буду считать, что снага свою вину искупил. Может, оно и неправильно: кто меня назначил судьей? Я, конечно, Егор, да не тот. Однако взамен того. И если сейчас, как гром серди ясного неба, предъявить пареньку, которому до освобождения всего ничего, что он убийца… ну я не знаю. Как-то это гниловато звучит. Если уж я сразу все не раскрыл — нечего теперь. Двигай, Максим Саратов, на свободу с чистой совестью. И с душой подхалима. Или…
— Мося, а если бы была надежда избавиться от этого своего желания вечно пытаться угодить тем, кто сильнее?
— А так можно, да? — в глазах Моси загораются искорки. — Строгач, ять, ты даже не представляешь себе, как меня от себя-такого тошнит… Я бы все за это отдал. Если… так можно.
— Подумай до завтра. Как следует подумай, Мося, понял меня?
* * *
Назавтра утром в столовой меня цепляет Немцов.
— Егор, разговор есть. Пойдем, где ушей поменьше.
Хмыкнув, иду за ним. В последнее время, по правде сказать, Макар Ильич меня раздражает… слегка. А иногда и сильно раздражает. Например, когда он это идиотское партсобрание устроил — дать Степке на халяву рейтинговых баллов или не давать? — то прямо выбесил. После этого мы с ним нормально и не общались, только на занятиях. И он сейчас наверняка снова заведет шарманку про «бойкот — не наш метод…»
— Давай вон в беседку. Пустая.
Не удерживаюсь:
— Она для курящих, Макар Ильич! Притом для сотрудников. Как же вы туда воспитанника приведете? Неужели нарушите правила?
Тот зыркает хмуро, но на провокацию не ведется.
— Садись.
— Постою, ладно?
Он вздыхает:
— Стой. Егор, тут Саратов ко мне подходил.
Мося — к Немцову?
— Та-а-ак.
— Просил консультацию. Насчет тех магических манипуляций, что ты ему предложил.
Пожимаю плечами:
— Ну, и?
— Егор, на кой черт ты это затеял?
Я даже теряюсь слегка.
— Да что не так-то, Макар Ильич? — удерживаюсь, чтобы не брякнуть «снова не так», хотя хочется.
— А ты не догадываешься?
— Ну… Нет. А вы не хотите мне просто пояснить это, вместо развивающих вопросов?
Немцов барабанит пальцами по перилам беседки.
— Егор. Я, конечно, понимаю, что личная магия воспитанникам не запрещена. Стихийники жгут, Эдик с мухами развлекается, Гундук физруком вон заделался. А ты теперь лишился аэромантии и новый дар… тебе тоже хочется его применять и изучать. А на занятиях это делать сложно. Но…
Приехали. «Тебе тоже хочется». Ладно, подождем, пока он закончит.
— Твой дар — особенный, — формулирует Немцов, глядя куда-то в пепельницу.
— Спасибо, я в курсе.
— Со стихийников совсем другой спрос. Они воздействуют на окружающую среду. Ты — в данном случае — воздействуешь на разумного.
— Макар Ильич, ну вы что же, думаете, что я этого не понимаю?
Немцов поднимает голову и глядит мне прямо в глаза. А взгляд у него бывает очень тяжелый… вот и сейчас тоже.
— Честно? Думаю, понимаешь, Егор. Понимаешь — и тебе это нравится. Это же круто — власть над другими разумными. И поэтому я хотел бы…
…Бляха-муха! Ну это просто пинок ниже пояса — с нихера, на ровном месте! Ладно, я тоже тогда сдерживаться не буду.
— А может, не следует перекладывать с больной головы на здоровую? — перебиваю Немцова. — Почему сразу «власть над разумными»? Может, я просто не боюсь брать ответственность, когда вижу проблему и способ ее решения? Чужую проблему, кстати, не свою — мог бы просто ничего не делать. Но я беру — и делаю. А не занимаюсь, блин, бесконечным самокопанием: как правильно, как неправильно, и в каком месте ставится ударение в слове «рефлексия».
Немцов хочет что-то ответить, но я не удерживаюсь и добиваю:
— А потом это все выплескивается наружу, ага. Потому что долго подавлялось. Вот это нормальный способ решать проблемы, да?
К беседке пытаются подойти то наш монструозный препод по зельеварению, то кхазад с протезом, но взгляд у Немцова сейчас такой, что все разворачиваются и вдруг вспоминают про ужасно важные дела где-нибудь подальше отсюда.
Не то чтобы я четко представлял себе историю нашего Макара. Так, в общих чертах. Но в сочетании с тем, что я вижу у него внутри… Картина четкая.
Между прочим, Макар Ильич, я удержался от реплики «это же круто — рефлексия и самокопание!», и про Пелагею Никитичну ничего не стал говорить, цените. Хотя блин, выслушивать про «большая сила — большая ответственность» от мужика, который со своей ждулей разобраться не может — это даже унизительно.
Макар встает с лавки.
— А ты ведь уже залазил кому-то… внутрь? — хрипло спрашивает Немцов. — Вектре, правильно? Думал, незаметно будет? Но, видишь, я догадался. Не остаются такие штуки без последствий.
— Все правильно, были последствия! Трудоустройство на крутую работу! Социальный успех!
Макар кривится:
— Удобно. Расстался с девушкой — тут же «подлечил», да? Пусть не расстраивается — зато на крутой работе теперь.
— Иди на хрен! — рычу я прямо в его бородатую рожу. — Еще хоть слово про Вектру скажешь — поссоримся.
— И что тогда будет, Егор? Бойкот мне объявишь? Запишешь во враги рода?
— Я тебя предупредил, Макар. И к Мосе не лезь со своими… проповедями. Пусть сам решает.
— А вот тут я не спорю, — усмехается наш учитель магии. — Каждый сам выбирает, это правда…
Говорит это он уже в спину, потому что я резко разворачиваюсь, едва не задев Макара плечом — а тот отступает, иначе меня или нас обоих шибануло бы током — и иду прочь от беседки.
  
«Ну вот и поговорили».
* * *
Злой, как черт, обнаруживаю себя «в березках». На территории колонии деревьев почти что нету — не положено! — и поэтому пяток «белых красавиц» за хозяйственным корпусом считается за целую рощу. Есть еще елки у административного корпуса, но кому они нужны! А тут — вроде как особое место, живая природа, помогает успокоиться.