Кому много дано. Книга 3 (СИ)

Возвращает:
— Готово! Теперь он вас до Трактира доведет.
Я тоже киваю.
— Только, — напутствует мой новый фанат, — вы там осторожнее. Площадь место такое… Там и обчистить могут. В игры играть не садитесь!
А шнурок от ботинка Карлоса вдруг выпрыгивает у меня из ладони и катится куда-то по улице, по гнилым мосткам.
— Бежим! — восклицает Аглая. — А то потеряем.
Мы бежим, хотя Карлос вполголоса матерится насчет слетающего с ноги ботинка. Ну, хорошо что ремень все-таки не вынул.
  
* * *
Шнурок, наконец, нас выводит на мало-мальски открытое место.
Хотя это тоже иллюзия: его тесно заполоняют линялые шатры, создавая очередной лабиринт. Такие же, как перед тарским Гостиным Двором, только напиханы хаотично, без плана. Больше напоминает лагерь беженцев, чем ярмарку.
Тем не менее, это именно она.
Товары на прилавках — «праздничные», вроде кусков старых украшений, огрызков пряников, тортов из грибов и компота, как у Сопли. Если есть место, где продаются те самые «ненастоящие шарики», которые не радуют, то оно здесь, в Изгное.
А еще у них тут игры и народные забавы, от которых предостерегал клетчатый. Йар-хасут вообще любители поиграть, когда со ставками.
Вон — играют в какой-то аналог городков. Мечут уродливые штуковины, чтобы разбить кучку других уродливых штуковин. Бормочут что-то то ли про коз, то ли про козни.
Вон — петушиные бои. Петухи выглядят не очень, я бы в детстве испугался.
А вон — бирюльки, или как оно называется. Типа дженги, только из тонких соломинок. Судя по возгласам игроков, соломинки что-то значат — то ли кто с кем повязан, то ли кто кому должен. Жуть какая.
В самом центре стоит ярмарочный столб — обледенелый, аж серый. Диспропорциональный — макушкой уходит буквально в небо. Оно тут низкое, сумеречное и разглядеть там ничего невозможно — просто полог хмари. По классике, на столбе должны висеть сапоги, но сапоги тут и так повсюду висят, поэтому я даже не знаю, чем должны соблазняться местные добры молодцы. Желающих карабкаться по льду — нет. Безудержное веселье!
Трактир узнается сразу — массивное двухэтажное здание, почти приличное с виду, с почти одинаковыми окнами. Ну разве что стены облупленные, как у проблемной хрущевки. Зато не вызывает вопроса «а как оно стоит-то вообще». Достижение для Изгноя! Он возвышается с левой стороны площади — чтобы добраться, нам нужно пройти через лабиринт шатров.
А с другой, дальней стороны… Вот почему она Слобода. Потому что перед Стеной!
С другой стороны возвышается крепостная стена, и надо сказать — основательная. Видел я крепостные стены во всяких маленьких старорусских городках, так вот — похоже. Башенки, бойницы, ворота. У ворот какая-то стража стоит, только отсюда не рассмотреть — туда к ним другая дорога подходит. Разве что и стена, и башни — жутко замшелые, серо-зеленые с виду. Ну так и у нас в городах эти древние крепости не то чтобы в идеальном состоянии. Если, конечно, Москву не считать!
— Мощно! — хмыкает Карлос. — Как в Александровской слободе. Только от кого они здесь обороняться собрались? От гнилоходов?
Хороший вопрос — черт его знает, от кого. Может быть, йар-хасут просто действуют по методичке «что крестьянин, то и обезьянин»: увидели какую-то штуку у людей — повторили. Может быть даже не сами — Изгной зеркалит. Немцов мне рассказывал гипотезу, что местные аномалии — Изгной же, как ни крути, их часть, — что вся Хтонь на Тверди, это, на самом деле, отражение бессознательных образов, неврозов, фобий людей из моего мира. Откуда попаданцы. «Ваши сны — субстанция нашей магии», как он тогда выразился. И вот берем сказки про всяких там румпельштильцхенов, фэйри, чудь белоглазую, про прях или кузнецов, которые человеку могут судьбу спрясть, сковать участь. Посыпаем вайбами Миядзаки или черт знает кого, какими-нибудь сибирскими сказочками.
Получите, Егор Алексеевич, приключения в Изгное! И распишитесь: вот здесь поставьте автограф. И за силу вашу магическую распишитесь тоже, в отдельной колонке.
— Не знаю, — отвечаю я Карлосу. — Мне, знаешь, другое интересно: а с кем они тут вообще торгуют?
— В смысле? Ну вон… друг с другом.
— Да это ерунда. Я про другое. Они же явно под торговлю с людьми заточены. Ну в смысле, с разумными. Вся их, с позволения сказать, экономика, этот натуральный обмен говна на палки — она же основана на каком-то притоке вещей извне. Даже если не самих вещей, а воспоминаний. Ну допустим, Васюганье аномальная зона, тут народу мало живет. Допустим, раньше обмен шел бодрее, а сейчас скис. Но все равно. Не верю я, что никто — кроме моего семейства — с йар-хасут дел не имеет. Или не имел. Люди — они ведь тоже те еще менялы, нам только дай…
— Стопудово, — глубокомысленно изрекает Карлос.
А я резко останавливаюсь. Задумался, аналитик хренов!
— Где Искра⁈
— А-а, блин! Прощелкали, в натуре! А нет, вон она!
Аглая обнаруживается у прилавка в тридцати метрах сзади, окруженная толпой йар-хасут — кстати, барышень. Все в лоскутных нарядах. Полное впечатление, будто цыганки на рынке взяли в оборот неопытную девицу и сейчас будут дурить ей голову, как они видят прошлое: «Свою первую любовь ты потеряла!» (говорят, на всех женщин фраза работает, да и на мужиков тоже).
Только вот эта девица может разнести всю их Слободу к чертям собачьим, одни угли останутся — не следует забывать!
Правда, тогда домой мы не попадем, скорее всего. Про это забывать тоже не следует.
На ходу одергиваю Карлоса:
— Не быковать, понял? Раньше времени.
— Да понял я, Строгач! все! — Сереге явно неловко за прошлую импульсивную реакцию, так-то он парень рациональный.
Вот и Аглая — явно поддалась импульсу. Что-то… купила.
Что?
У эльфийки в руках — старая фотокарточка. Живая, как в «Гарри Поттере». Или в современной нейронке. Девушка-подросток сидит перед объективом — на стуле, с прямой спиной. С двух сторон стоят мужчина и женщина, руки на плечах дочери. Улыбаются вполоборота друг другу и ей.
Девушка, кстати, отдаленно похожа на Аглаю… Ну понятно! Чертовы спекулянты на эмоциях, сейчас им задам!
Пока я рассматриваю карточку, взяв ее у эльфийки, та напряженным голосом, но пока рассудительно, объясняет стоящей перед ней даме:
— Уговор был — сережка за карточку, сережка без всего, просто так. Сережку твоей подруге я отдала. Верно?
— Верно, — соглашается перегородившая Аглае дорогу… йар-хасутка.
Это плотная — в основном йар-хасут дистрофичные, а тут крепко сбитый образчик — карлица, неуловимо напоминающая Фредерику. Явно из Вышних. Одета в облезлое зеленое пальто с мехом, на бельмах — очки. Из 3D-кинотеатра, красно-синие. И на них, кажется, кто-то когда-то сел.
— Дальше, — произносит эльфийка. — Посыпались искры… Это от эмоций. Ты сказала: «Можно, я подберу эти частички твоего огня и заберу их себе». Так?
— Я сказала: «Эту и все остальные», — поднимает бровь карлица, ну точно Фредерика! — И ты согласилась!
— Ну так и забирай упавшие искры, — фыркает Аглая. — Что? Погасли? Не моя проблема. Все, брысь с дороги!
— Я говорила не про искры.
Йар-хасутица медленно поднимает руку. Я сначала не понимаю, а потом… вижу! И как понимаю! На пальце с обгрызенным ногтем намотан огненно-рыжий волос. Волос Аглаи!
— Теперь ты должна отдать мне их все, — мурлычет карлица. — Изгной слышал! Изгной принял. Уговор дороже всего!
Все прочие карлицы согласно бормочут.
От эльфийки — заметно так — начинает струиться жар.
— А ты, мать, ничего не попутала? Вы тут совсем охренели… в корягу? Частичек огня вам надо? Сейчас устрою.
  
Но йар-хасутиха не отступает.
— Можешь тут все спалить, — скрипит она, — только слово было дано! Без оплаты долга тебя Изгной не выпустит. Давай, попробуй-ка соскочить! Вызывай свое пламя! Владыки сотрут тебя в гниль.
На этих словах дома и прилавки как-то очень синхронно скрипят, а земля у нас под ногами легонько подрагивает.