Кому много дано. Книга 3 (СИ)

…Падаю в мокрый мох, и рукав моментально пропитывается холодной водой. Зараза, ну почему самое неудачное место — мне! Так-то поляна сухая!
— Ого-онь! — командует командир охраны. — По софленениям бей, пгицельно! Это гнилофоды!
Надо же, у этих уродцев и название научное есть.
— Латынь, что ли? — спрашиваю у Карлоса, повернув голову. — В смысле, арагонский?
— Какая, нахрен, латынь, — бормочет тот. — Гнилоходы, Строгач! Гнилоходы!
  
Стрекочут татариновы, и я как-то забываю о том, что промочил локоть.
Воцаряется хаос.
Мы с пацанами попадали кто куда: «первые», кто чертил, с одной стороны поляны, «вторые» — с другой; третьи, кто чертить отказался, рядом с нами. Охранники тоже стояли с разных сторон, по периметру — и теперь каждый шмаляет по тем гнилоходам, которые оказались ближе. Монстры, возникшие посреди поляны, разрозненно прут в разные стороны — и падают с подломившимися конечностями.
Некоторые из них — падают! А вот другим пули нипочем! На моих глазах один из дендроидов — как раз-таки прямоходящий, шаткий, но самый шустрый — тремя вихляющими шагами достигает охранника, взмахивает тяжелой рукой, и…
Крак! Валится на землю, потому что Карлос швыряет ему ледяной снаряд прямо в колено. Чувствую рядом с собой волну холода — всегда так, когда Карлос работает. Охранник, матерясь, отскакивает, угощая короткой очередью голову чудища. Из той обильно летят черные щепки.
Где-то там, с другой стороны поляны, еще кто-то куда-то чем-то пуляет: водяными стрелами, земляными глыбами, электричеством. Абсолютно неслаженно действуем: слаженно нас никто не учил. Вот слева желтая вспышка — Юсупов швырнул свою молнию, но как-то неубедительно, гнилоход почти раскололся пополам, а толку ноль. Прет дальше! Бледный успел вызвать каких-то мух, вьются вокруг него. Смешно! Тут бы жуки-древоточцы подошли. Если б у нас был хоть месяц!
Парочка человек запаниковала: Аверка застыл столбом, а Ивашкин, наоборот, кинулся прочь, не глядя под ноги. Самое то на волшебном болоте, ну!
Успеваю дотянуться до обоих. Вот он, вот он, испуг! — особенно у Аверки. У Ивашкина вроде как особого испуга и нет! А у помора — вот. Черный дым, затянувший собой всю внутреннюю конструкцию. Плотный, вязкий, почти осязаемый моим внутренним зрением. С испугом я сделать ничего не могу — я же не Рюрикович, не менталист! — но вот источник черного дыма мог бы убрать! Это не что иное, как робость Аверки.
Только не выходит! Кирпич, торчащий у помора внутри, не шевелится, не поддается. Мне же согласие нужно! А какое согласие в боевых условиях? Человек сейчас даже не слышит ничего, кроме собственного страха.…И я впустую потратил несколько драгоценных мгновений. А будь я аэромантом, уже ударил бы ураганом! Между тем…
— Р-ра! — Гундрук, которого я толкнул на землю, уже на ногах.
Ураган теперь — это он. Подлетает к Аверке, одним движением отшвыривает помора в сторону — тот кубарем катится за кочку, но хоть из ступора вышел.
— НЕ СТГЕЛЯ-Я-ЯТЬ! — орет командир охраны.
Урук беснуется среди монстров, словно мультяшный галл Обеликс, который напился волшебного зелья и ворвался в ряды медлительных римских легионеров. Легко уворачивается от ударов могучих рук (или лап?) Вскочив на лежащего монстра — одного из тех, что сумели подрезать охранники, — с хрустом отрывает ему конечность. Звук мерзкий — как ломают сырую ветку, только громче, сочнее. Ей, как дубиной, разносит башку второму взбесившемуся энту, третьему ударом ноги в прыжке ломает хребет. Прям как Торин Дубощит из кхазадского фольклора… Гундрук Дубомеч. В битве под командованием Карася Дубоголова.
— Лютый, давай! — кричит кто-то сбоку. Кажется, Мося. — Красава!
Гундрук дает, свирепствуя в толпе тварей, как лесозаготовительный комбайн в тростнике.
Рядом со мной шлепается кусок черной древесины, из которой, кстати, торчит подошва резинового сапога. Хтонь-матушка все пускает в дело, включая невезучих сталкеров.
Все бы ничего, но кусок монстра явно демонстрирует автономную мобильность: точно колобок, катится обратно к центру поляны. Наверняка чтобы снова слепиться в гнилохода.
— Искра! — восклицаю я.
Аглая сама все видит. Короткий жест — колобок взрывается огненным шаром, и тогда уже рассыпается на угольки. От вспышки я на миг слепну — эльфийка не церемонится. Угли не двигаются, и кусок сапога в центре — теперь тоже.
— Уйди, Лютый! — кричим с Аглаей синхронно, потому что Гундрук сейчас действует героически, но совершенно неразумно. А разумно было бы, чтобы пиромант второй ступени вжарила по этому сгнившему бирнамскому лесу с дистанции. Один хороший огненный шторм — и все.
…Но куда там! Он сейчас имя-то свое позабыл, не то, что позывной. Я уже вскакиваю, чтобы самому броситься за уруком — вытаскивать, — однако тут происходит что-то еще.
«Тум-м!» — звук, которого нет, но который есть, в инфра-диапазоне. Бьет в грудь, отдается в зубах. Колебание воздуха там, где толпятся гнилоходы, становится еще заметнее, растет. Гундрук, когда раздается неслышимый звук, с воплем летит из толпы чудищ прочь, к нам обратно. Кажется, у него рука сломана — болтается неправильно. Приземлился при этом мягко, как кот, вскакивает…
Аглая успела ударить магией, и у Гундрука хватает ума не соваться в огненный шторм.
Гнилоходы пылают, трава горит тоже, и мы все не обожжены волной жара потому только, что Немцов научил эльфийку не просто хреначить пламенем, а делать это в ограниченном объеме пространства, не позволяя высокой температуре распространяться вовне. Ну ладно: не позволяя ей сильно распространяться. Закопченные рожи и обгорелые волосы многие из нас заполучили, а конкретно меня не задело лишь потому, что Карлос успел воткнуть перед нами ледяной щит, который мгновенно истаял и испарился, но все же нас защитил. Вместо жара в лицо ударяет пар — тоже горячий, но не настолько. А я из-за мокрого рукава переживал.
Гнилоходы превратились в головешки! Краем глаза замечаю, как из-за кочки сбоку выглядывает Карась: черный, весь в копоти. Теперь рад небось, что взял Аглаю в отряд, идиота кусок.
Я бросаюсь к уруку. Гундрук уже подхватил левой рукой еще одну деревяшку-дубинку, а вот правая рука… точно, перелом у него. Плохой перелом, но закрытый. Ладно, кость не торчит, и то хлеб. Разбираться с ним некогда! — я просто вливаю в урука от души сырую саирину. Глупо и расточительно, но хоть от шока прямо сейчас не свалится. Чувствую, как энергия утекает через ладонь. Резерв просел ощутимо. Впрочем, Гундрук-то и не собирался сваливаться! Сверкает глазами, скалится — готов снова броситься в бой. Я его лечу больше затем, чтобы придержать!
…А из складки пространства, возникшей в центре поляны, взамен ходячих коряг выдвигается… выдвигается… нечто. Туша, которая отфутболила Гундрука. И это…
— Это полофодник! — орет командир охраны. — Его пулями не фосьм ешь! Капифан, уходить надо! Капифан!
Я трясу головой, чтобы сообразить, что «полофодник» — это, стало быть, половодник. Тоже, так сказать, весенний привет от Хтони. И как неудобно, когда командир шепелявит, а? Каждый раз минус несколько секунд!
Ну а «кафитан» — это он Карася выкликает. Такой вот у того чин, и формально командир он. Фольдемар Гориславович не откликается, да и толку бы от него не было.
«Уходить» — куда? На месте руны пространство дрожит, выпуская из себя монстра, только вот и края поляны, где был произведен ритуал, тоже искривились. Горизонт придвинулся, рощица чахлых бер езок неподалеку — наоборот, исчезла. Небо серое, горизонт, который вплотную, тоже серый. Словно кто-то накрыл нас стаканом — мутным и грязным. Убежать у Ивашкина никуда не вышло — вон, скорчился за кочкой. Руками голову обхватил.
  
Мы словно в каком-то пузыре — опять эти шуточки йар-хасут!
Заперты вместе с… половодником.
Новая тварь оказывается натурально чудовищной. Что там резиновые сапоги! Половодник — это гигантская полупрозрачная туша, сросшаяся из нескольких голых тел. И не только человеческих.