Кому много дано. Книга 3 (СИ)

Отвернувшись, Карась стучит карандашом по стакану и вопрошает:
— Кто против? Ага. Лес рук! — и начинает, тыкая в воздух карандашом, пересчитывать.
Карась буквалист, для него «лес рук» — не сарказм.
Ведь против-то почти все.
— Кто воздержался?
Десяток пришедших, среди них Аглая. Не поддержала Степана, но и топить не стала: эльфийский компромисс.
Аверка тоже поднимает руку на «воздержался» — поздно, парень.
  
Карась аккуратно записывает все в тетрадь — не карандашом, ручкой. Карандаш для графина.
— Але, отрезки-то не воздерживались! — гудит Бугров сверху. — Мы вообще не голосуем!
— Нам пох! — подхватывает Граха.
— Итак, — говорю я, вздохнув, — большинством голосов предложение отклонено. Лично мне — жаль.
Граху действительно хорошо бы сейчас выкинуть на мороз, но… поздновато.
— Все свободны.
Шум, движение, грохот откидных кресел. «Уруки шумною толпою…» — как писал Пушкин. А также кхазады, эльфы и снага. Покидают помещение.
На Степку никто не смотрит, он — тоже ни на кого не глядит. А Строганов мог бы хотя бы кивнуть, тюремный авторитет, понимаешь. Не Степану — мне!
Впрочем, совсем без своего высокого внимания наследник этих мест меня не оставляет. Проходя мимо, окидывает долгим взглядом и роняет:
— Преподаватель вы хороший, Макар Ильич. А это все… — Строганов презрительно изгибает край губы, — напрасно.
Отворачивается и уходит, не давая возможности ответить. Ну, не в спину же ему я должен орать? Свита Строганова тащится за ним, возле дверей в нее незаметно вливается Карлов.
Карась самоликвидируется, пробормотав «Федору Дормидонтовичу доложу» и «ключи сдадите».
Степка начинает как бы незаметно рыдать — в себя.
Хлопаю его по плечу:
— Крепись, брат! Еще повоюем. Понимаю, полная фигня вышла, только хуже стало. Виноват я перед тобой. Будем вместе исправлять.
— Не-и-виноваыи, — мычит гоблин. — И как уичше хоеи… Не ипрааа…
— Исправим, даже не сомневайся. Ну а если не получится… что ж. Будет нам обоим урок. Но ты, Степан, молодец, что решился сюда прийти. Запомни: ты молодец. Я действительно так считаю.
— Эииуи… — хнычет.
— Ладно, не реви. Ты это… пирожки будешь?
— Буду! — выпрямляется гоблин. — С чем?
Аполлону угодны драматические сюжеты.
С катарсисом, ять.
  
Глава 5
 
История повторяется как фарс
 
«Отряд „Буки“ — построиться на плацу! — голосят динамики. — Отряд „Веди“ — выдвигаться наружу периметра через северные ворота!»
Все верно, у нашей колонии двое ворот, словно мы не пенитенциарное заведение, а большой особняк с парадным и черным крыльцом. Одни — южные, в сторону дороги на Седельниково. У этого входа как раз красуется сакраментальная надпись про «кому много дадено» (кстати, мы ее починили и подкрасили). А северные ворота — это скорее не вход, а выход. В Хтонь.
И сегодня у нас выход плановый — слава богу, никаких рогатых гусениц опять не нападало, вообще ничего такого. Называя вещи своими именами, у нас субботник. То есть большая уборка всего после зимы. Только на Тверди, во-первых, Ленина с бревном не было, поэтому слова «субботник» никто не знает. А во-вторых, тут у нас это скорее «недельник», а то и «двухнедельник». Двухнедельник большой уборки!
Территорию самой колонии мы уже вычистили и лоск навели: даже побелили корпуса.
Хотя, по совести говоря, дядя Коля изрядно работе мешал, постоянно пытаясь кого-то от нее оторвать на ремонт своей «виллы». Воспитанники шли туда охотно, потому что Гнедич, не чинясь, накрывал «ремонтникам» поляну и травил им античные байки, устраивая театр одного актера. Поэтому конкретно восстановление строения шло туго, и «вилла» у Гнедича получалась какая-то потемкинская, тоже больше похожая на театральную декорацию. Ну, это его дело.
А вот чем нельзя было пренебрегать — так это субботником в аномалии, вокруг колонии. Требовалось расчистить тропы, починить мостки и всякое такое. Немцов прочел всем воспитанникам отдельную лекцию про охранный магический контур, защищающий наше удивительное заведение от хтонических тварей и Инцидентов — оказалось, это отдельная сложная штука, работу которой тоже нужно поддерживать. Например, в радиусе нескольких километров от колонии вырубать кусты и прокладывать борозды так, чтобы с высоты птичьего полета получались специальные фигуры. Я-то осенью думал, нас какой-то фигней заставляют заниматься — вроде покраски травы, — а оно вона как, Михалыч.
И вот «ведьмы» выходят наружу — под водительством вечного Шайбы, — а мы получаем хозинвентарь и двигаем вслед за ними, но в другом направлении — под руководством не менее вечного Карася, который себе на подмогу взял Шнифта. Это просто заговор какой-то: едва речь заходит о том, чтобы Егор Строганов вышел на болота, рядышком образуется Карась, спасибо, что не с блокнотом. Впрочем, что это я. Заговор и есть! Карась шпионит на Гнедичей, и мое взаимодействие с йар-хасут — главный предмет его интереса. Они знают, что я знаю, что они… и так далее. Схема сложная, а итог простой: за мной всюду будет таскаться лупоглазый шпик, мешая получать удовольствие от прогулки.
Потому что, конечно, стены колонии надоедают, и даже выход в аномалию — праздник для большинства из нас. Особенно если тепло, как сегодня, и солнышко весеннее светит.
Между тем — идем. С нами четверка охранников в непременных зеркальных визорах, а хорошая новость в том, что с нами же пошла и Аглая — она ведь теперь ассистент преподавателя, поэтому правилом «идти с женским отрядом» просто пренебрегла, и ничего ей Карась не сделал. Хотя и был недоволен. С нами же увязался учитель истории Лев Бонифатьевич.
Этот в наступившем году осуществил плавный дрейф от «приезжающего учителя» до «почти персонала колонии», прописавшись в специальной комнате, которую представляли приезжим, на постоянной основе. Связано это было, опять же, с Николенькой Гнедичем, к свите которого Лев Бонифатьевич органично примкнул. Античных баек про бездомных философов и спартанских мальчиков наш историк знал в избытке, а потребителем халявного алкоголя оказался изрядным. Мне такие расклады совсем не нравились — учитель должен учить, а не прихлебателем при богачах столоваться, — но занятий он пока что не пропускал, поэтому я не шел на конфликт с дядей.
Бонифатьевич в своем затрапезном пиджачке бредет последним — вроде как сам по себе. Охранники — впереди и позади группы, ворочают стрекозьими окулярами, автоматы на ремне. Шнифт чешет впереди, и Карась с ним, хотя на меня все время оглядывается.
А я — что? Я иду в паре с Аглаей. Сзади семенит Мося, тащит инвентарь. Гундрук скалит клыки на солнышко, весь довольный. Степка где-то в хвосте колонны, да и черт с ним. За порядком пусть Карлос приглядывает, он четкий. А я, как Гундрук, буду простым вещам радоваться: теплу, воздуху, травке свежей на кочках!
Мешают радоваться только второгодники. Юсупов шагает прямо перед нами, рядом с ним — Бледный. Мажор одет вроде бы как все, да не как все: ботинки явно свои, а не кожаные арестантские, под серой курткой яркая спортивная термуха. До меня доносится:
— Слава Богу, весна пришла. Я зиму в Сибири вообще терпеть не могу, да и лето тоже — из-за жары. Весна и осень — туда-сюда, вменяемые периоды. Скоро грозы начнутся…
Вот вроде бы ничего особенного не говорит чувак: ну не нравится ему местный климат, имеет право — а как-то так произносит, что бесит! Будто погода ему должна, наравне со всем мирозданием.
Бледный поддакивает:
— Да, наконец тепло стало! Насекомые просыпаются…
  
Юсупов, не особо-то его слушая, поворачивает голову к нам.
— Кстати, Строганов! Ты, говорят, магический профиль поменял? Больше не аэромант?
Хмыкаю:
— А вы, собственно, почему интересуетесь? Вы не из милиции случайно?
Юсупов неожиданно дергается:
— В каком смысле, Строганов? Милиция — в земщине! — кажется, я его ненароком оскорбил цитатой из «Простоквашино». Вот уж не ожидал.