Кому много дано. Книга 3 (СИ)

— Егор Парфенович, погоди. У меня для тебя… подарок.
И он выкладывает на стол клубок спутанных кожаных ремешков.
— Это что еще? — спрашиваю я, не спеша брать вещицу. — В честь чего?
— Это без отдарка! — заверяет меня Сопля, прижимая руки к груди. — И вреда в этом подарке нету! Чем является, то он и есть.
— И что же это такое?
— Уздечка, — поясняет мне йар-хасут, — зачарованная. Штука, эта, Егор Парфенович, только одно умеет. Вот если, скажем, гхм… Ежели провалитесь вы в Изгной…
  
— Та-а-ак!…
— Да. Так вот. Если провалитесь вы в Изгной, дерните за эту уздечку. Прямо в кармане можно!
— Гм, дернуть прямо в кармане, спасибо, Сопля, вот это подарок. И что тогда? Можно будет наверх вернуться?
Карлик разводит руками:
— Наверх — не так просто. Наверх я не могу. Но — можно будет из любого места Изгноя перенестись в Слободу.
Про Слободу он уже мне рассказывал. Поселение Вышних йар-хасут, где сделки заключаются. По описанию Сопли — что-то среднее между Уолл-стрит и блошиным рынком. По масштабам первое, по сути скорее второе.
— Слобода — самое безопасное место в Изгное, — уверяет Сопля, — и меня там все знают. Скажете что знакомы с будущим князем Ялпосом — вам любой поможет. В том числе и наверх выбраться.
— Что-о⁈ Как ты сказал? Князь Ялпос???
Ржу аки конь, даже неудобно перед ним стало. Перед будущим князем Ялпосом, в смысле.
— И когда ты, дружище, планируешь этот легендарный ребрендинг?
Сопля вздыхает:
— Когда в Срединные опущусь, не раньше. А тут одного удела мало. Сильные мены нужны…
За очками у него будто бы загораются огоньки, а пальцы скрючиваются.
Забираю со стола уздечку — тяжелая! — и сую в карман. Над чашей плавает мягкий желтый свет — значит, действительно от души вручил. Без отдарка. А мне эта штука в самом деле пригодится… когда-нибудь.
Пожимаю узкую сухую ладошку без пяти минут князя Ялпоса и поднимаюсь наверх.
Долбаный чемодан!
  
Интермедия 1
 
Макар. Dummkopf-Haus
 
— Сильнее напора не будет, Николай Фадеевич. Да и этот ненадолго. Но тут сильный напор и нельзя — иначе прорвет все к морготовой бабушке.
— Значит, осталась моя вилла без джакузи? «Аид несмирим, Аид непреклонен»! Эх-ма!
— А я вам сразу сказал: для таких удовольствий надо всю систему менять. Но вы же мне не даете, вам нужно срочно ремонт закончить!
Думал, расстроится Гнедич-младший без джакузи, ан нет.
— «Прорвал ряды Фригиян и светом возрадовал Греков!» — возглашает он. — Как пишет Отец истории. Вот это, Макар Ильич, был прорыв! А у нас тут будет максимум протечка, хе-хе! Ладно, леший с ним, с джакузи. Чего-то из крана течет — и ладно. Может, коньячку, м?
— Откажусь, Николай Фадеевич. Не по чину мне с вами выпивать. Да и не люблю я это дело, сны потом плохие снятся.
— Ночи во сне провождать подобает ли мужу совета? Кстати, Макар Ильич, дай совет. Думаю девиз написать над входом, но чтоб не вот это осточертевшее про «кому дано». Тем более, Щука там уже начал, видишь?
Над входом на «виллу» и вправду красуются три гордых буквы — Dum, вырезанных по дешевой панели. Довольно прилично вырезано — сразу видно, кхазад работал. Щука рядом — расселся на табуретке, полирует резец на машинке и явно прислушивается к нашему разговору. Тут же, откинувшись на раскладном стуле, из огромной бадьи цедит кофе молчаливый киборг Гром. Глазки на электронном табло, которое киборгу заменяет верхнюю половину лица, благостно щурятся, но нижняя половина — человеческая — явно недовольна.
— «Dum spiro, spero» или «Dum vivimus, vivamus», а, Макар Ильич? Первое — «пока дышу, надеюсь», благородно… но как-то болезненно, будто тут кто-то при смерти. Второе — «пока живем, будем жить», жизнерадостно… но не слишком ли откровенно эпикурейски? Все ж таки колония. Олимпиада Евграфовна меня и так критикует.
— Я вообще хотел вырезать DUMMKOPF-HAUS, — делится Щука, не выдержав, — ты, Николай Фадеич, меня вовремя остановил!
— Лишу премии, — рявкает Гнедич, — за такие художества!
— Так ведь уже лишили, мин херц!
— И еще лишу — вперед на три месяца! За болтовню твою, ясно?
— Мин херц, виноват: вырежу, что скажете!!! как на вратах Кхазад-дума будет! Только чтобы без штрафов, Николай Фаддеич!
Даже руки молитвенно сложил, артист. Гром, судя по сардонической усмешке, выступает за штрафы.
— Режь про «будем жить», — ворчит господин попечитель, — бабуля как-нибудь стерпит… Ей, честно говоря, все — баловство… Вся вилла моя.
Честно говоря, и я здесь с почтенной Олимпиадой Евграфовной согласен. Хотя, по словам Егора, старуха та еще грымза.
Наш новый главный категорически отказался сидеть в кабинете, обустроенном для его папаши Дормидонтычем (при моем непосредственном участии! с одним только теплым полом в клозете сколько возились!) — а начал под свои нужды реставрировать развалюху на краю колонии. Весьма живописную развалюху, но…
Тесно тут Николаю, как зверю в клетке, вот и выдумывает себе развлечения — вместо реальных дел.
— Может, все-таки рюмку, Макар? С лимончиком? Глянь, какая бутылка благородная! Не бутылка, а царь Приам! А внутри? Цвет, запах!
— Жопа, — вздыхаю я.
— Что-о⁈
— Это я о своем, Николай Фаддеич, не вам. А с вами я о другом хотел: про нашу исправительную систему. О рейтинге и прочем.
Теперь уже Гнедич, тяжко вздохнув, поскучнев, наливает коньяк — себе. Щука, насвистывая, лезет на табуретку, трогает пальцем резьбу — мол, ничего не слышу, работаю.
— Ладно, излагай.
Излагаю. С этой идеей я уже выступал перед Дормидонтычем, потом — перед Фаддеем Гнедичем, и хоть отнеслись эти двое по-разному (Фаддей даже вроде как одобрил!) — прожект, увы, никак не мог перебраться из категории «мои благие намерения» в категорию «наш реализуемый план». Несколько раз я пинал Егора — чтобы тот помог, но Строганов был героем собственного романа, ему оказалось интереснее решать другие проблемы.
Теперь надежда на Николая Фаддевича. Сокола нашего ясного. Не к бабуле ж его мне идти?
— … Значит, коллективные обсуждения? — зевнув, перебивает меня Николай. — Товарищеские суды?
— Мне не нравится слово «суды».
— Ой, да как ты ни назовись… Как там у Отца поэзии? Одиссей назвался Никем — а циклопа все равно ослепил. Хоть горшком назовись, хоть Никем — суть-то не спрячешь!
Кашляю.
— И… Каков будет ваш вердикт, как попечителя?
— Делайте. Внедряйте.
Из-за плохо оштукатуренного угла выглядывает Дормидонтыч. Бдит, как там господин попечитель, чем его ублажить. Но на глаза показываться не хочет, так как есть нюанс…
— Федор Дормидонтович! — немедленно восклицаю я. — Мы как раз вас вспоминали!
Дормидонтыч вздрагивает. Выходит из-за угла с видом человека, случайно забредшего в чужой огород.
— Кхм… А я тут как раз проверить решил, не надо ли чего… Самолично!
— Надо! Надо! — восклицает Гнедич. — Надо наполнить и до дна осушить кубок, Федор Дормидонтович. Хоть кто-то сегодня выпьет со мной, хвала Дионису!
— Да у меня там дела… Срочные…
Взгляд у подполковника затравленный. Знает, чем закончится.
— Подождут. Как там Отец поэзии? «Гостю почетному чашу поднес, и вина не отвергнул сей муж благородный». Вы ведь муж благородный, Федор Дормидонтович?
Беломестных обреченно вздыхает:
— Благороднее некуда… — и осушает бокал до дна. Теперь уже все равно, попался!
Гнедич плещет из бутылки еще:
— Вот и славно! «Снова еще он просил: благосклонно мне дай и другую!» Хе-хе!
— Так вот, — влезаю, — уважаемый Федор Дормидонтович! Информирую вас, что от Николая Фадеевича мною получено одобрение на введение системы, при которой воспитанники могут влиять на рейтинг друг друга через специальное коллективное обсуждение. Вы мне эту идею зимой зарезали, а вот Николаю Фаддеевичу она очень понравилась!
  
— Неправда! — паникует Дормидонтыч. — Мне твоя идея, Макар, тогда еще показалась интересной… Потенциал ее углядел, вот! Просто мы не спеша готовились ко внедрению, чтобы все чин по чину было, с чувством, с толком…