Предназначенная невеста (ЛП)

Это еще одна вещь, которую я заблокировал.
Это повторяющаяся проблема. После смерти отца я заблокировал воспоминания о нем. Это гложет меня, но я даже не знаю, что именно забыл, пока это не всплывает снова.
Почему я не хотел запоминать его метку с черепом?
Тревога, страх и нарастающее беспокойство заставляют меня действовать. Я резко опускаю перегородку и рявкаю:
  
— Обратно на вечеринку. Сейчас же.
Конан совершает запрещенный разворот через разделительную полосу и возвращается в город.
Почему у этого парня такая же метка, как у моего отца?
Возможно, это совпадение.
Нет, это не так.
Чем же был связан отец?
Конан лавирует в потоке машин, съезжает с автострады, и спустя считаные минуты мы уже подруливаем к тротуару перед пабом O'Malley'.
Я выскакиваю из машины и торопливо вбегаю внутрь, оглядываясь по сторонам.
Толпа в баре практически не уменьшилась, что меня не удивляет.
Я, наконец, замечаю маму, сидящую с Данте, тетей Бренной и дядей Финном. Они смеются, а стол полон напитков.
Я игнорирую людей, пытающихся заговорить со мной, проталкиваясь сквозь толпу.
Мама увидела меня первой, и ее лицо озарилось.
— Шон, ты вернулся.
— Мне нужно с тобой поговорить, — заявляю я.
Ее лицо вытянулось.
— Что случилось?
— Не здесь. Наедине.
— Всё в порядке? — спрашивает Данте.
Я не смотрю на него.
— Сейчас, мам.
— Хорошо, — говорит она и встает.
— Шон, что происходит? — спрашивает дядя Финн.
Бренна смотрит на меня так же обеспокоено, как и Данте.
Я качаю головой.
— Не сейчас. Мне нужно поговорить с мамой.
— Ладно, дорогой. — На ее лице появляется беспокойство. — Что происходит?
— Нам надо поговорить, — повторяю я, обнимая ее за талию и ведя ее вглубь, по коридору, в кабинет Норы. Я закрываю дверь.
Мама беспокоится:
— Шон, пожалуйста, скажи мне, что происходит. Я переживаю.
— Почему у папы была метка в виде черепа? — выпалил я.
Мама слегка откидывает голову назад и замирает.
— Я не знаю. Почему ты спрашиваешь?
— Зачем это было сделано, мам? — требую я, на этот раз резче, мои внутренности трясутся. Я на грани чего-то, но не знаю чего.
Она сводит брови вместе.
— Шон, я не знаю. Он просто сделал это. Он все время рисовал это на бумаге, даже до того, как мы поженились.
— Зачем он это делал?
— Я не знаю. Он рисовал это повсюду. Мне всегда казалось, что это крутой эскиз, но я никогда не задумывалась об этом больше. А потом, однажды, он пришел домой. Тебе было, я не знаю, может, семь или восемь, я не помню, но он пришел домой с этой меткой на руке.
Моя грудь сжимается.
— Почему он сделал клеймо, а не татуировку?
Она пожимает плечами, и на ее лице появляется смущение.
— Честно говоря, Шон, я не знаю. Я никогда не понимала, почему он просто не сделал татуировку.
— Но тогда она была розовым. Я знаю, что я видел на метке розовый цвет. Я был старше, но я видел розовый цвет, — настаиваю я.
Она кивает.
— Да, он добавил немного розового цвета к цветам и... я думаю, к некоторым перьям. Год спустя он пошел и добавил к ним еще серые и черные тени.
— Зачем? — нажимаю я.
— Я не знаю, — утверждает мама.
Я тру лицо.
— Пожалуйста, подумай.
— Зачем тебе это? — спрашивает она.
— Мне просто нужно знать, — отвечаю я.
Она кладет руку на бедро.
— Есть причина, по которой ты спрашиваешь об этом, и я хочу знать, в чем она.
— Я не знаю почему. Мне просто нужно знать, — настаиваю я.
Она делает шаг вперед и кладет руку мне на щеку.
— Шон, если ты ввязываешься в то, во что был вовлечён твой отец, то мне нужно, чтобы ты мне об этом сказал.
Я изучаю ее.
— Если ты ничего не знаешь, почему ты так обеспокоена?
— Я ничего не знаю о том, на что ты ищешь ответы. Если бы я знала, я обещаю, что рассказала бы тебе, но я не знаю. Этот череп был просто тем, что твой отец обычно рисовал на салфетках для бара, чеках и любой бумаге, которая у него была. Я никогда ничего об этом не думала, кроме того, что ему это нравилось. И я не знаю, почему он выжег его на себе, но твой отец был непредсказуем во многих отношениях.
— Мама, если когда-либо и было время, чтобы ты хорошенько задумалась, то это сейчас. Мне нужно знать, что это означало.
На ее лице отразился ужас.
— Шон, я хочу знать, что происходит.
— Я не знаю. Вот почему я тебя спрашиваю.
Ее голос дрожит, когда она говорит:
— Я ничего не знаю, но если ты вмешиваешься в то, в чем был замешан твой отец, в то, что могло стать причиной его убийства, пожалуйста, умоляю тебя, не делай этого.
Я беру ее руку и отстраняю от себя.
— Это похоже на то, как ты никогда не говорила нам, почему ты так долго скрывала от нас нашу семью?
Она зажмуривает глаза.
— Шон, пожалуйста, давай не будем бередить старые раны. Я же говорила тебе, что мне угрожали и у меня не было выбора. Твои дяди подтвердили это. Я думала, что меня простили, и мы это уже прошли.
Меня охватывает чувство вины. Что-то ужасное случилось с моей мамой, когда убили папу. Я так и не узнал правду, но она умоляла меня оставить это, и мои дяди тоже просили об этом. Я знаю, что она чувствует себя виноватой за то, что годами держала вдали мою сестру и меня от О'Мэлли, но она сделала то, что должна была сделать, чтобы защитить нас. Поэтому я отвечаю:
— Я простил тебя, но теперь мне нужно знать, почему у папы была эта метка, и мне нужно, чтобы ты мне сказала, почему.
— Я не знаю! — кричит она, вскидывая руки в воздух.
Я отступаю.
Она закрывает глаза и смягчает голос. Когда она открывает их, они полны слез.
— Шон, я говорю тебе, я не знаю. Я никогда ничего об этом не думала. Честно говоря. Я просто думала, что это дизайн, который любил твой отец. Но, пожалуйста, скажи мне, почему ты спрашиваешь об этом.
Я понимаю, что она говорит правду, и я не хочу ее пугать, поэтому вздыхаю и лгу.
— Не знаю. По какой-то причине я сегодня об этом подумал. Потом я подумал о том, как он добавлял цвета и тени на протяжении многих лет. Мне это показалось странным, как будто за этим должен быть какой-то смысл.
— Это было просто произведение искусства, которым он был одержим. Ничего больше. — Она моргает, выглядя побежденной.
Чувство вины бьет меня. Я знаю, что она любит Данте всем сердцем, но она всегда будет любить и моего отца. Его потеря всегда будет ранить ее. И сегодня я снова открыл эту рану.
Она с грустью констатирует:
— Иногда нам хочется, чтобы за чем-то стояла некая причина, но ее нет. Мне жаль, что этот череп преследует тебя весь вечер, но уверяю тебя, это просто изображение, которое понравилось твоему отцу, и он решил нанести его на свое тело, так же, как и татуировку, которую ты сделал на рукаве. Правда, ничего больше.
Из уважения к маме и чувствуя угрызения совести из-за того, что я упомянул отца, когда мы были на вечеринке, я подхожу к ней, обнимаю ее и говорю:
— Извини. Мне не следовало беспокоить тебя по этому поводу.
Она поднимает глаза и умоляет:
— Шон, пожалуйста, обещай мне, что если есть другая причина, по которой ты спрашиваешь меня об этом...
— Нет, ее нет, — перебиваю я.
Она смотрит на меня.
Я продолжаю врать.
— Честное слово, мам, я просто вспомнил череп на его руке. Я никогда не вспоминал об этом до сегодняшнего дня. Даже забыл, что он у него был, и это просто... Ты знаешь, каким я бываю, когда блокирую что-то, а потом оно возвращается.
Слеза падает, и она вытирает ее из-под глаза.
— Да, я знаю.
— Извини, что я тревожу тебя этим, особенно сегодня вечером.
  
— Все в порядке. Все мы переживаем свои моменты.
Я снова обнимаю ее.
— Спасибо. Я позволю тебе вернуться на вечеринку, ладно?
Она кивает.
Я провожу ее обратно к столу и затем завязываю светскую беседу. Данте и Финн бросают на меня вопросительные взгляды, поэтому я ухожу через несколько минут и возвращаюсь в свой внедорожник.