Вороны

При последней встрече с Павлом Илларионовичем Дима был спокоен и умиротворен, но в его глазах не наблюдалась и мало-мальской радости.
– Не буду врать, тебе предстоит еще долгий путь реабилитации, – сказал врач. – Основные проблемы мы устранили и теперь на тебе лежит большая ответственность, несмотря на то, что ты продолжишь наблюдаться у другого врача после выписки. Твоя задача поддерживать самого себя, соблюдать режим дня и принимать таблетки. Если твое состояние ощутимо ухудшится или если появятся побочные эффекты от лекарств, сразу же уведомляй своего нового врача. На этом, пожалуй, мы с тобой закончим, Дима.
  
Дима кивнул, не зная, что сказать, кроме обыкновенного «до свидания». Хотя, уже стоя у дверей, он проявил каплю креативности:
– Надеюсь, мы больше с вами не встретимся.
Павел Илларионович коротко засмеялся.
– Иди уже, умник.
Через час Геннадий провел Диму до помещения, где он смог получить свою одежду и переодеться. С собой у него не было ничего, кроме ключей и прошлогодней жвачки в заднем кармане джинс, поэтому покидал он больничный комплекс буквально налегке. Но только не в душевном понимании. Дима понятия не имел, что теперь будет делать со своей жизнью. Снова ходить на работу? Его, скорее всего, уже уволили за долгое отсутствие. Снимать ролики и бегать по конкурсам? Не было желания. Думать о поступлении в следующем году? До следующего года надо еще дожить. Участвовать в мотоциклетных заездах? Если Дима и хотел умереть, но только не от того, что банально зазевался на дороге. У него имелись маленькие дела, типа забрать кота из родительской квартиры, но не более того. Если в больнице была определённая цель – выписаться из нее, то теперь эту цель он реализовал. Или теперь нужно было жить хотя бы маленькими целями? Сперва добраться до дома, вдоволь накуриться и напиться кофе, затем поехать за Ирисом, пережить встречу с отцом, потом снова вернуться домой. Если теперь жизнь будет напомнить эту рутинную череду событий, то проще было вернуться больницу, где рутина была оправдана и чуть ли не прописывалась пациентам, как лекарство.
Перед выходом Диму вызвали в совершенно другой кабинет, где его уже ждала молодая врач с бланком в руках.
– Антисуицидальный контракт, – пояснила она, протягивая Диме образец и чистый бланк. – Нужно заполнить.
Когда-то Сеня рассказывал ему, что в самый первый раз, когда его определили в стационар с депрессивным периодом, на выходе он тоже подписывал антисуицидальный контракт. Он не имел никакой силы по своей сути, а являлся лишь не более чем попыткой навязать пациенту ответственность за свою жизнь перед самим собой и врачами.
Дима послушно заполнил лист. Последнее дело, что держало его здесь, было осуществлено.
Под сопровождением Геннадия он вышел на улицу и дошел до самого выхода.
– Пока, парень.
Дима вяло помахал ему рукой.
Он уже и забыл, каково это – свободно идти по улицам города. За неимением проездного, зайцем он доехал на автобусе до метро, а там ему пришлось юркнуть через турникет вслед за какой-то бабушкой. В другое бы время ему стало стыдно, но на тот момент он не испытывал ничего, кроме желания оказаться дома, где нет ни людей, ни шума, ни громкого гаркающего «Скобцов!», оповещающего об очередных процедурах.
Завтра он должен был показаться в больнице для дальнейшего отслеживания самочувствия и познакомиться с новым лечащим врачом. В стационаре на листочке ему выдали номер корпуса, номер кабинета и время посещения.
Квартира встретила его отвратительным запахом стухшего мяса, которое он не убрал в холодильник в день, когда его забрали в больницу. Дима окинул мимолетным взглядом свою «обитель» на предмет каких-либо неполадок и с чувством выполненного долга завалился в кровать. Спать ему не хотелось, а хотелось побыть в одиночестве и понять, как он теперь относился к этому самому одиночеству. В стационаре он был не один, его окружали люди с похожими проблемами, Дима ощущал косвенную, но все же поддержку. Теперь он предоставлен самому себе. По-хорошему, вполне можно было бы попросить Сашу пожить с ним некоторое время, но идея перестала ему нравится, как только он осознал, что, как правило, друзья со своей гиперопекой могут знатно надоедать.
Саше он все же позвонил, но не с целью предложить ему временное сожительство, а для того, чтобы оповестить – он вернулся.
– У Сони брат родился, – вспомнил Саша в процессе разговора. – Я уже ее поздравил.
Дима взял новость себе на заметку и после разговора с Сашей набрал сонин номер.
Она ответила спустя нескольких гудков и какое-то время дышала в трубку, словно в смятении.
– Привет, Соф, – сказал Дима первый. – Знаю, что тебя можно поздравить с рождением брата. В общем, поздравляю.
Ему казалось, что сейчас она просто положит трубку, но тогда это была бы не Соня.
– Спасибо, – сдержанно отозвалась она. – Я слышала, что с тобой приключилось, и… В общем, мне жаль.
– Да, мне тоже, – создавалось впечатление, что им было жаль далеко не по этому поводу.
– Дим… мне нужно идти. Извини.
Последний мостик некогда крепкой дружбы с грохотом рухнул вниз прямо на глазах.
Он мог бы попытаться каким-нибудь образом оправдать себя, придумать кучу причин, на которые можно сослаться, но это было бы низко. Оставалось только принять правду – облажался. Облажался по полной. Без шанса на прощение.
Во время пребывания в стационаре Дима не сделался фаталистом, но вынес жизненную истину: если человек уходит из твоей жизни, так и должно быть, так правильно. Отчасти он смирился с этим, в то время как другая его часть активно протестовала – Дима не готов был потерять Соню. После произошедшего в ее квартире Дима словно открыл в себе новое чувство по отношению к ней. Возможно, оно присутствовало в нем всегда, а он понял это не так давно. Он хотел вымолить у нее прощения. Если понадобится, он задарит ее цветами, встанет на колени – все что угодно, лишь бы вернуть ее расположение, которое он столь бездарно потерял.
Остаток дня он провел то в кровати, то на кухне, выкуривая сигарету за сигаретой. Ночью он спал довольно неплохо, даже выспался. Еще бы, если спать до трех дня, хочешь не хочешь, а выспишься. Это был прогресс, учитывая, что до стационара он мог спать до глубоко вечера, но так и не высыпаться.
В этот день предстояло самое нелегкое – забрать Ириса у родителей. Уже стоя перед их дверью на другом конце Москвы, Дима ощущал кричащий дискомфорт от еще не состоявшейся встречи.
Дверь открыла мать. Она крепко обняла его прямо на пороге и пригласила внутрь.
– Дима, ты так похудел! – восклицала она. – Ничего, мы как раз собираемся ужинать. Пошли на кухню.
Увидев спящего на диване Ириса, Дима подхватил его на руки и прижал к груди, выслушивая протестующее «мяу».
– Он озорник, подрал нам обои в гостиной, – лепетала мать, почти насильно сажая Диму за стол. – В целом, чудесный питомец.
Ириса пришлось опустить на пол.
В кухню вошел отец. Увидев Диму, он принял серьезное выражение лица – еще серьезнее, чем обычно – и посмотрел на сына твердо, словно имея какое-то важное намерение.
– Хорошо, что ты пришел. Мне нужно с тобой поговорить.
Когда все уселись за стол, возникло неловкое молчание. Было видно, что мать хотела побеспокоиться о димином состоянии, но не смела начинать прежде мужа.
– Буду краток, – сказал отец. – Все мы знаем, что с тобой произошло. По этой причине я отстраняю тебя от дальнейшего участия в семейном деле.
– Игорь!.. – ранее не подозревающая ни о чем мать ошарашенно посмотрела на отца.
  
– Лена, помолчи, – отец сделал властный жест рукой в ее сторону. – Моей компанией не может управлять человек, лежавший в психиатрической клинике. Таково мое решение.
Дима не знал, как реагировать на эту новость. Она ошарашила его, выбила почву из-под ног.
Мать молча уставилась в свою тарелку.
– Сколько тебе нужно денег? Пятьсот тысяч? Миллион? – невозмутимо продолжал отец. – Я дам. Но при условии, что ты больше никогда не будешь претендовать на бизнес. Выбирай – в долларах или в евро.