Музей современной любви
Левин весь день занимался расстановкой аймаков и динамиков и подсоединением кабелей и вилок. К середине дня он определился с оптимальным расположением «Курцвейла» по отношению к основной клавиатуре «Мак», а своего стула — к двери. И даже повесил несколько фотографий.
Музыкальная коллекция еще находилась в коробках, но Левин решил, что сможет распаковать ее в ближайшие недели. Упаковщики спросили, как расставлять книги, и он объяснил им систему Лидии. На корешке каждой книги стояла пометка: «А» — «Архитектура», «И» — «История», «М» — «Музыка», «Р» — «Романы», «П» — «Поэзия»… Внутри типа или тематики книги располагались в алфавитном порядке. Лидия сама все расставит. Их дело — рассортировать тома по группам в соответствии с пометками.
К тому времени, когда вечером, без четверти шесть, упаковщики ушли, в гостиной осталось всего три коробки. На всех стояла одна и та же надпись: «Сокровища. Осторожно! Только для Лидии. НЕ РАСПАКОВЫВАТЬ», сделанная рукой жены четкими квадратными буквами. Левину всегда нравился ее почерк. В нем ему виделись здания.
Темную, вечернюю террасу начал укрывать снег. Город растаял. Исчезли вместе с деревьями, окаймлявшими площадь, соседние жилые дома. Шум и суета уличного движения стали приглушенными и далекими. В холодильнике стояла бутылка «Клико», на кухонной столешнице — бокалы и тарелка со свежей клубникой. Снегопад внушил Левину нелепое ощущение радости, точно сулил что-то хорошее в будущем. Левин попытался настроить телевизор, и тут позвонила Лидия.
— Привет, милый, — сказала она. — У меня выдались трудные сутки. Поеду прямо в больницу. Посмотрим, смогут ли они поставить меня на ноги.
Лидия так и не увидела всего, что он сделал, чтобы эта квартира стала их домом.
25
Телефон зазвонил в следующее воскресенье в девять пятнадцать утра. Накануне Левин снова включил его и решил посмотреть, что случится. Случился Хэл.
— Просто проверяю, жив ли ты, Арки, — сказал он. — Ты не забыл?
Левин стал лихорадочно соображать. Он что, пропустил какую-то встречу? Может, Исода или его люди чего-то хотели от него, а он запамятовал?
— Теннис, — подсказал Хэл своим обычным ироническим тоном.
Теннис! Левин облегченно рассмеялся.
— Ах да. Конечно. Я буду готов через двадцать минут.
— Значит, все-таки забыл, — проговорил Хэл. — Ладно. Встретимся на углу.
Они мчали по Вильямсбургскому мосту под аккомпанемент Эллы Фицджеральд, исполнявшей Гершвина. Верх автомобиля был откинут, день выдался прекрасный.
— Ну, как успехи? — осведомился Хэл.
— Понемногу продвигаюсь.
— У меня есть еще одна работа, которой ты, возможно, заинтересуешься. Новый сериал. Что-то вроде альтернативного Средневековья, Генрих Восьмой и «Сумерки» в одном флаконе.
— Какие сроки?
— Могу пробить конец июня.
— Хэл…
— Я знаю. Ты хочешь сосредоточиться на «Каве». Иногда многозадачность не помешает. Я как заведенный твержу тебе, что это компенсирует периоды простоя. Будь ты моим клиентом, я бы уже давно вернулся в Канзас. Кстати, в последнее время о тебе спрашивали несколько человек. Ты что, на «Фейсбуке» зарегистрировался?
— Нет, — сказал Левин.
— Ну, случались и более странные вещи. Слышал, что Обама предоставил нам право принимать медицинские решения за наших возлюбленных? Теперь мы можем находиться у постели наших партнеров, когда они умирают.
— О, отлично.
— Отлично? — воскликнул Хэл. — Это ужасно. Мы за него голосовали, и это все, что он смог для нас сделать? У него сенатское большинство. Я жду чего-нибудь посущественнее. Например, чтобы мы убрались из Ирака.
У Хэла было квадратное лицо и тело, с возрастом становившееся все квадратнее. Он носил большие очки в желтой оправе, и лицо у него сделалось очень морщинистым, по сравнению с две тысячи первым годом. Хэл побывал тогда в самой гуще событий, в одном квартале отсюда, — направлялся на встречу на сорок третьем этаже — и вырвался, весь покрытый пеплом. Он как-то сказал Левину: «Еще пять минут — и я бы спрыгнул или погиб при обрушении. Позднее я много думал про этот пепел. Ведь он состоял из людей. Возможно, из тех, кого я знал».
Хэл продолжал рассуждать о новом судье Верховного суда, о налогово-бюджетной реформе. Время от времени его руки взлетали с руля, дабы сделать акцент на сказанном. Лидия всегда говорила, что в Хэле погиб прекрасный государственный служащий, превосходный политик, и страшно сожалела, что его сексуальная ориентация — препятствие на этом пути. Хэл никогда бы не стал притворяться — прятать Крейга или искать жену-блондинку, которая обеспечила бы ему высокую должность. Хэл и Крейг прожили вместе двадцать семь лет — дольше, чем любая из супружеских пар, с которыми был знаком Левин. Но Америка была не готова к политикам-геям, не говоря уже о президентах. Или к политикам-атеистам. Хэл и Лидия любили толковать о политике. Левин только разливал вино и включал футбол.
«Счастливый завтрак, жуткий ужин» — такой рекламный слоган красовался на афише одного из ранних фильмов Тома. После катастрофы это настроение только усилилось.
— Не расскажешь, как продвигается на самом деле? — спросил Хэл.
— Ну, Сэйджи говорит, что производственные сроки срываются. Его аниматоров используют в других проектах, которым придается большее значение. По-моему, он считает: тише едешь — дальше будешь, надо только запастись терпением, и фильм в конце концов выйдет. Иногда я получаю сразу три сцены, потом проходит неделя — и ничего. А затем мне присылают исправленную версию.
— Можно что-нибудь послушать? Ты используешь эти их японские деревянные флейты? — спросил Хэл.
— Сякухати?
— Да! Точно!
— Нет. Никаких сякухати, — засмеялся Левин. — Пока что по большей части фортепиано. Еще скрипки, изредка ударные. Я думал, что действительно что-то нащупал, но потом посмотрел последние сцены, и стало ясно, что получилось неудачно, банально. Как будто все это уже слышали.
— Сейчас не время сомневаться в себе, Арки.
— Энни Леннокс поет «На запад» — помнишь эту песню из «Властелина колец»? Вот это безупречно. В сущности, почти вся музыка «Властелина колец» могла бы быть написана сегодня. Говард Шор попал в самую точку. А «Ночная книга» Людовико Эйнауди? Или саундтрек Марианелли к «Искуплению»?
— Мне пора волноваться? — осведомился Хэл. — Знаешь, Арки, тебе не понравится то, что я скажу, но подумай, какую музыку ты написал бы для Лидии сейчас, при данном раскладе.
— Ого! — У Левина было ощущение, что его ударили под дых.
— Просто подумай об этом.
— Хэл…
— Мы любим вас обоих. Я не хочу, чтобы однажды ты проснулся и понял, что упустил лучшее в своей жизни, Арки.
Салон машины внезапно сделался ужасно тесным, и Левину показалось, что он задыхается. Но Хэл продолжал:
— Я вас знаю. Вы любите друг друга. Мне известно, что Лидия самый независимый человек на свете; она делает вид, будто ей ничего не нужно, но ей нужен ты, Арки. Я прихожу в больницу и вижу, что ты спишь, положив голову ей на колени. А Лидия сидит, точно живой труп, смотрит и гладит тебя по голове. Так не должно быть.
— Больницы меня жутко угнетают.
— Но ведь не ты нуждаешься в заботе. Это неправильно, ты давно уже взрослый и способен сам заботиться о ком-то.
Левину нечего было ответить.
— У меня прямо сердце разрывается, когда я вижу вас, ребята, порознь… Да ты сам на себя посмотри: выглядишь ужасно. Настоящая, не побоюсь этого слова, развалина.
— У меня все хорошо. Правда! Я… она должна быть там.
— Да, но не одна-одинешенька, всеми забытая. И не говори мне про ее распоряжения. Боже, если когда-то и нужно оспаривать юридический документ… Я знаю, ты возразишь, что Лидия сама этого хотела. Она хотела, чтобы ты сочинял музыку, но разве этого достаточно?
Музыка. Это слово показалось неожиданно жалким в сравнении с зияющей пропастью между жизнью до Рождества и существованием в течение последних четырех месяцев. Левин всегда воспринимал музыку как электрическую цепь, опутывающую все его тело. Когда к нему приходила музыка, мир становился спокойным, ясным и безмолвным. Вот почему Левин любил Нью-Йорк. Тротуар, уличные фонари, метро — все это тоже была своего рода электрическая цепь, питаемая энергией. Не то чтобы кто-то здесь мог быть великим, но каждый мог попытаться, и Левин продолжал пытаться и чувствовал, что город — иногда один лишь город — верит в него. И это того стоило. Иначе как еще можно было построить Бруклинский мост или Эмпайр-стейт-билдинг? Только благодаря вере в мечту.