Семейный лексикон

— Ну вот, теперь снова начнется рутина! — сказала мать.
Отец пришел в ярость, узнав, что Альберто находится под стражей и ему грозит военный трибунал.
— Мерзавец! — воскликнул отец. — Его близкие томятся в тюрьме, а он катается с девицами на лыжах!
— Я волнуюсь за Альберто! — говорил отец, просыпаясь ночью. — Военный трибунал — это тебе не шутка.
— Я волнуюсь за Марио! — говорил он. — Я очень волнуюсь за Марио! Что он теперь будет делать?
  
Но отец тем не менее очень гордился, что сын у него заговорщик: он этого никак не ожидал, ему и в голову не приходило подумать о Марио как об антифашисте. Ведь Марио всегда спорил с ним, плохо отзывался о прежних социалистах, которых отец и мать просто боготворили; Марио утверждал, что Турати — наивный человек и наделал массу ошибок. А отец, сам не раз говоривший об этом, обижался до смерти, когда слышал те же слова от Марио.
— Он фашист! — заявлял он матери. — По сути, он фашист!
Теперь он уже не мог этого сказать. Теперь Марио был у всех на устах как политический эмигрант. Единственное, что огорчало отца, так это то, что бегство Марио может подвести Адриано и «старика» Оливетти, ведь Марио работал на его заводе.
— Говорил я, что ему не надо туда поступать! — кричал он матери. — Теперь он подвел Оливетти!
Отец чувствовал себя весьма обязанным Адриано.
— Какой благородный человек! Столько для меня сделал! Все Оливетти такие!
Паола опять же через какой-то филиал Оливетти получила записку, написанную знакомой рукой Марио — буквы были мелкие и почти неразборчивые. «Всем моим друзьям — растениям и минералам, — гласила записка. — Я чувствую себя хорошо и ни в чем не нуждаюсь».
Сиона Сегре и Гинзбурга судили Особым трибуналом и приговорили одного к двум, другого — к четырем годам заключения; правда, срок этот потом сократили наполовину по амнистии. Гинзбурга отправили в исправительную тюрьму в Чивитавеккью.
Дело Альберто так и не передали в военный трибунал; он после службы в армии вернулся домой и стал снова гулять по бульвару вместе с Витторио.
— Негодяй! Мерзавец! — по привычке кричал отец независимо от того, в котором часу Альберто возвращался.
Мать снова стала брать уроки игры на фортепьяно. Ее учитель, человек с черными усиками, трепетал перед отцом и на цыпочках проскальзывал по коридору с нотами под мышкой.
— Терпеть не могу этого твоего пианиста! — вопил отец. — Сразу видно, темная личность!
— Да нет, Беппино, он вполне приличный человек! Он так любит свою дочь! — говорила мать. — Очень любит свою дочь и обучает ее латыни. Он беден!
Занятия русским мать бросила: брать уроки у сестры Гинзбурга было «неблагоразумно». В нашем обиходе появились новые слова.
— Пожалуй, не стоит приглашать Сальваторелли. Это неблагоразумно, — говорили мы. — Нельзя держать дома эту книгу. Это неблагоразумно! Чего доброго, придут с обыском!
Паола утверждала, что наш подъезд «под надзором»: там вечно торчит «филер» в плаще и во время прогулок она чувствует за собой хвост.
«Рутина» длилась недолго: через год пришли за Альберто, и мы узнали, что арестованы Витторио и многие другие.
К нам пришли рано — часов в шесть утра. Начался обыск; Альберто стоял в пижаме под конвоем двух полицейских, в то время как остальные рылись в его книгах по медицине, журналах «Гранди фирме» и детективных романах.
Я получила от полицейских разрешение идти в школу, и мать в прихожей сунула мне в портфель конверт со счетами: она боялась, что во время обыска они попадутся на глаза отцу и он станет ее ругать за неумеренную трату денег.
— Альберто! Господи, за что? Ведь он никогда не занимался политикой! — сокрушалась мать.
— Он тут ни при чем, — отвечал отец. — Его упрятали за то, что он брат Марио! И мой сын!
Мать снова ходила в тюрьму со свертками белья. Там она встречала родителей Витторио и других заключенных.
— Такие порядочные люди! — говорила она о родителях Витторио. — Такая славная семья! И, говорят, Витторио просто замечательный мальчик. Только что на отлично сдал экзамены на юридический. Альберто всегда умел выбирать друзей!
— Карло Леви [46] тоже посадили! — говорила она со смешанным чувством страха, радости и гордости: ее хотя и пугало, что арестовали многих, а значит, готовится крупный процесс, но мысль, что сын не в одиночестве, что он в обществе взрослых, достойных и известных людей, льстила ей и утешала. — И профессора Джуа [47]!
— Однако же картины Карло Леви мне не нравятся! — тут же откликался отец, который никогда не упускал случая заявить, что картины Карло Леви ему не нравятся.
— Да нет, Беппино, они очень хороши! Портрет матери просто великолепен! Ты его не видел!
— Мазня! Терпеть не могу современной живописи!.. Джуа-то им придется выпустить, — заявлял отец. — Он ни в чем не замешан!
Отец никогда не понимал, кто настоящие заговорщики, и действительно, несколько дней спустя мы узнали, что в доме Джуа нашли письма, написанные симпатическими чернилами, и что профессору как раз угрожает самая серьезная опасность.
— Хм, симпатическими чернилами! — говорил отец. — Конечно, ведь он химик и знает, как делаются симпатические чернила.
Отец был потрясен, может быть, даже немного завидовал Джуа, с которым он встречался в доме Паолы Каррары и всегда считал его человеком уравновешенным, спокойным, погруженным в себя. И вдруг Джуа оказался в центре политического события. Говорили, что Витторио тоже наверняка не поздоровится.
— Слухи! — сказал отец. — Все это слухи! Никто ничего не знает!
Были арестованы также Джулио Эйнауди и Павезе [48] — этих людей отец знал плохо, а может, только понаслышке. Однако он, как и мать, чувствовал себя польщенным, оттого что Альберто оказался в их компании; было известно, что их группа выпускала журнал «Культура», и отцу подумалось, что Альберто может невольно стать членом более достойного общества.
— Его посадили вместе с издателями «Культуры»! Его, который ничего не читает, кроме «Гранди фирме»! — удивлялся отец. — У него на носу экзамен по сравнительной биологии! Теперь уж он его никогда не сдаст. И диплома не получит! — говорил он матери по ночам.
Вскоре Альберто, Витторио и остальные были переведены в Рим; их отправили поездом в наручниках и поместили в тюрьму «Реджина Чели».
Мать было снова наведалась в полицейское управление к Финуччи и Лутри. Но те говорили, что теперь дело ведется в Риме и они уже не в курсе.
От своего «осведомителя» Адриано узнал, что все без исключения телефонные разговоры Альберто и Витторио были записаны на пленку. В самом деле, Витторио и Альберто, если не гуляли вместе по проспекту, висели на телефоне.
— Эти глупые разговоры! — сказала мать. — Чего их записывать?
Мать не знала, о чем они говорили, потому что Альберто всегда переходил на шепот. Но она, как и отец, почему-то была убеждена, что речь шла о глупостях.
— Альберто, он же лоботряс! — говорил отец. — Для чего такого лоботряса сажать в тюрьму — не понимаю!
В доме снова начались разговоры о докторе Вератти и Маргарите. Но отец и слышать о Маргарите не хотел.
— И думать не смей, что я поеду к ней клянчить! Да я скорее сдохну!
Несколько лет назад Маргарита написала биографию Муссолини, и отец считал просто неслыханным, что среди его родственников оказался биограф Муссолини.
— Да она, поди, и видеть-то меня не пожелает! А я поеду милости просить! И думать не смей!
  
Отец поехал в Рим, в квестуру, навести справки, но так как дипломат из него был никудышный, а сотрясающий стены бас вряд ли мог вызвать расположение, то я не думаю, чтобы ему чего-нибудь удалось добиться — даже в смысле простой информации, не говоря уже о смягчении участи Альберто. Его принял чиновник, который представился как Де Стефани, а отец, вечно путавший имена, в разговоре с матерью называл его «Ди Стефано». И описал, как он выглядит.