Из пыли и праха

Он больше не боялся их — по крайней мере, боялся не так, как в самом начале. Пока ты маленький и незаметный, можно держаться от них в стороне. Опустив голову, почти одичавшим взглядом он наблюдал за тем, как духи просачиваются через гниющие дверные проемы и движутся мимо покосившихся брошенных телег. Он не издавал ни звука. Духов привлекал его талант — исходящее от него голубоватое сияние. В этом месте он снова научился опасаться своего дара, как опасался его маленьким мальчиком под опекой Элизы, бродящим вдоль Темзы.
  
Костяные птицы, молчаливые как смерть, продолжали кружить вдали.
Убедившись в том, что поблизости нет ни призраков, ни птиц, он выполз из своего укрытия. Мальчик лет восьми, с голубыми глазами и черными, как крылья ворона, волосами. В постоянно сырой одежде. Кожа его стала еще бледнее из-за странного полусвета этого мира. Он почти забыл, как это — ощущать солнечный свет на своем лице. Прошлое он вспоминал тоже едва, как бы в полусне, по крупицам, словно все было очень давно. Но помнил, что был подкидышем, точнее ребенком, которого нашла на покрытом соломой полу железнодорожного вагона женщина, спасавшаяся бегством. У него не было имени, кроме того, которое она дала ему в первую ночь, — по названию деревушки Марлоу, в которой они оказались, и потому он будет Марлоу до конца своих дней.
Малыш Марлоу. Упорный, смелый, не теряющий надежды даже в тени серых помещений. Время от времени он крепко сжимал левую руку правой и представлял, что рядом с ним Чарли.
Но он не был совсем один. Как на этой крыше, так и в этом мире.
Его защищал находившийся поблизости дух женщины, не покидавшей его с момента его появления в этом мире. Сейчас ее призрачный силуэт колыхался на краю крыши с такой же серебристой, как и при жизни, косой на спине. Но теперь она выглядела не так, как раньше. Если прищуриться и посмотреть на нее сбоку, то можно было увидеть, как сквозь массивную фигуру просвечивает город, будто она сделана из марли. Иногда по ее лицу пробегала рябь, и тогда оно выглядело то моложе, то старше. Почему Бринт — а это была именно его Бринт, или ее отголосок, то есть то, чем она стала в этом мире, — отличалась от других духов, он не знал. Но отличалась. Она никогда не улыбалась, а лишь смотрела на него серьезными глазами и молчала. В них плескалась слегка пугающая его тоска. Именно Бринт предупредила его об опасностях этого мира и о том, что остерегаться нужно не только мертвецов, но и здешних костяных птиц.
И Бринт же сказала, что ему не следует оставаться здесь.
Что ему нужно пересечь реку, как он теперь знал и сам. Отправиться к дальнему берегу, по которому двигались бесчисленные ряды духов. Потом идти по старым рельсам мимо серых комнат — но ни в коем случае не заходя в них — к проходу Другров. И опасаться стены из карикков; бояться даже самого дома. Ибо в том доме, как она объяснила, находится единственная дверь, которую можно открыть с этой стороны разрыва, — дверь, которую усердно охраняют сами другры. Когда-то именно так они приходили и уходили. Но теперь у них есть и другие способы, шептала она.
Они.
Их было несколько. Не только тот, что преследовал его, охотился за ним, приняв его за своего, и который, по словам Джейкоба Марбера, был его матерью. Тот, которого вызвал доктор Бергаст и чью силу высосал в орсине. На какое-то время мальчика охватил ужас, но затем притупился, как притупляется все в этом мире, и теперь другры представлялись просто еще одной помехой, очередной угрозой, от которой нужно было скрываться; лишь еще одним фактом в этом сосредоточении зла. А времени оставалось все меньше: скоро его выследят костяные птицы, а за ними явятся и их хозяева, другры.
Черная река влекла его, как песня; она была похожа на Темзу, которую он знал в детстве, ее теневую сторону: как если бы Темзу вывернули наизнанку и высосали из нее весь свет и движение, оставив лишь холод. Но даже если бы он преодолел эту реку, даже если бы его пропустили те ужасные паромщики — карикки, как называла их Бринт, — то как ему пробиться через толпы духов? Сначала он отказывался идти дальше, ведь она не могла сопровождать его.
— Те, которые как я, они не могут вернуться, — прошептал призрак Бринт. — По крайней мере, так же, как пришли. Карикки переправляют мне подобных лишь в одну сторону.
Он не совсем понял ее:
— А как же я?
— Ты не такой, как я. Река тебя не остановит.
— Тогда почему ты боишься?
— Тебя знают, Марлоу, хотя ты этого еще не осознаёшь. — Она повернулась лицом к реке. — Там кое-что есть. Кое-что… неправильное. Я точно не могу сказать.
Она немного помолчала, покачиваясь в странном свете, а потом добавила:
— В этом мире есть то, что боится другров, а есть то, чего боятся другры. Кто точно знает, что есть что?
Желтый туман медленно расступался, открывая вид на реку, поверхность которой в обоих направлениях разрезали бесчисленные ялики карикков. По пути в город их суда были наполнены духами, а из города — всегда пусты. Ибо мертвые переправлялись только в одну сторону, а карикки питались их воспоминаниями, оставляя своих пассажиров опустошенными и потерянными.
— Так вот что случилось с тобой, Бринт? — спросил мальчик. — Они и с тобой так поступили?
— Я… не могла тебя вспомнить. Поначалу… Когда нашла тебя.
— Но потом же ты вспомнила, — уверенно сказал Марлоу. — Вспомнила.
Сначала Марлоу было очень страшно.
Вокруг него дрожал орсин, руки болели, в ладонях горел огонь. Он знал, что Чарли находится там, на другой стороне, тоже полный боли и страха. Все, что имело для него значение, находилось на той стороне, в разрушающейся пещере, на каменном краю затопленного бассейна; он оставил Элис и остальных, ему пришлось их оставить, потому что орсин разрывался, и только он один мог его запечатать. Он знал, что доктор Бергаст и другр уже где-то внизу, он видел, как они тонут, умирая, и все же держался, держался и держался, чувствуя, как свет орсина тускнеет и гаснет, словно уголек во тьме.
Во тьме, которая длилась очень долго.
Он проснулся, дрожа от холода и сырости, у подножия гниющей лестницы, в заплесневелом здании, одновременно напоминавшем и не напоминавшем здание на Никель-стрит-Уэст. Руки болели и покрылись волдырями оттого, что он цеплялся ими за похожую на древесную кору кожу орсина. Боль во всем теле постепенно затихала, как звук удара медных тарелок в пустом зале. Марлоу приподнялся и впервые за всю свою короткую жизнь, в которой его не раз бросали и предавали, понял, что такое абсолютное одиночество.
Вокруг царила тишина, прерываемая лишь тихим журчанием воды. В воздухе ощущался слабый запах гари. Марлоу сразу же огляделся в поисках тел доктора Бергаста и другра, но ничего не нашел. Дверь болталась на петлях; на улице клубился туман, в котором мелькали расплывчатые лица. Плотное марево походило на воду, которую наливают из озаренной светом чаши.
Духи мертвых. Он испуганно отпрянул в тень, не издавая ни звука. Что ему теперь делать? Он не знал. За спиной в темноту уходила лестница. Это был путь назад, к разрушенному орсину. Марлоу взглянул наверх, надеясь, что Чарли каким-нибудь образом появится там. Может, даже найдет выход. Но чуть погодя, набравшись храбрости, сам полез по лестнице, держась за перила ноющими от боли руками. С каждой ступенькой тьма сгущалась, превращаясь в кромешный мрак, пока не наполнила его таким страхом, что он повернул назад.
  
Марлоу снова погрузился в сомнения. Чарли за ним не пришел. Как Элис. Как и все остальные. Усевшись на пол, подтянув коленки к груди и положив подбородок на руки, Марлоу уставился на постепенно угасающий серый мир и заплакал. Может, не от страха, а просто от усталости. В любом случае он не заметил, что опять начал светиться — сперва очень слабо, но после голубое свечение стало постепенно разгораться. На его руках обрисовались вены, затем очертания костей. С улицы к гниющей двери, сгущаясь клубами, потянулся туман. Духи. Вскоре их извилистая лента подплыла ближе, окружая мальчика. Подняв мокрое лицо, Марлоу увидел, что на него словно сквозь призму тумана смотрят незнакомцы, а затем почувствовал во рту сухой привкус пепла. Он попытался вдохнуть, но не смог, будто оказался под водой…