Из пыли и праха
С огромным усилием она открыла заднюю дверь фургона. Свет. Шум. На улицу опустился сгустившийся туман, но все же свет был слишком ярким, он заставил ее пошатнуться. Медленно по деревянным ступеням она опустилась на грязь мостовой, и за ней последовали остальные: шесть молчаливых сгорбленных фигур в плащах с накинутыми на голову капюшонами. Неподалеку на мостовой лежало тело, и, когда они вышли, от него поспешила отойти женщина с тачкой. Это было тело Чарли Овида. Кто-то снял с него пальто вместе с лежащими там часами. Кто-то другой обчистил карманы, забрав монеты, а третий прохожий развязал шнурки и забрал башмаки. Бинты на его зараженной руке размотались и перепачкались в грязи. Рубашка на спине вся пропиталась кровью, а когда дети осторожно повернули его на бок, то оказалось, что кровью рубашка пропитана и спереди. Одно ухо было отрезано, и из раны по шее текла кровь, но уже виднелся зародыш нового уха. Порезы на его лице затягивались, оставляя белые паутинистые шрамы. Они ощущали исходящую от испорченной пыли неправильность, но все же она работала.
Сгрудившись вокруг тела, похожие в темно-коричневых плащах на молящихся священников, они положили на него свои руки. Постепенно они тихонько заплакали, и издаваемые ими звуки были пропитаны скорбью.
Туман расступился и снова сомкнулся. Люди в дверях магазинов наблюдали за происходящим. Один мужчина крикнул:
— Эй! Здесь нельзя оставлять лошадей. Двигайтесь!
Но все это происходило как будто далеко: человеческие голоса заглушались, движения посторонних казались жутко медленными. Искаженные глифики склонились ниже. Их странная песнь взлетала над телом. Они чувствовали, как между ними вырастает хрупкая, как лунный свет, звуковая паутина. А потом они все как один резко затихли.
Движения на улице ускорились, на них хлынул рев города, лавочники засуетились, вызывая полицию.
А Чарли Овид, избитый, в синяках, открыл залитые кровью глаза.
18. Гостеприимство отбросов
С годами Кэролайн Фик все больше убеждалась в том, что верившие в высшие силы, в Бога, в какой бы форме он ни представлялся, — это счастливчики. Куда легче переносить страдания, если веришь, что у всего есть смысл.
Сама она таких иллюзий не питала. Несчастья то обрушивались на нее, то отступали, и она не видела в них никакой цели, никакого предназначения. Как и в смерти их с Эдвардом отца, упавшего прямо на улице. И в потере таланта, отъезде из Карндейла с мистером Фиком в восемнадцать лет. В том, как темным силуэтом в окне своего кабинета наблюдал за ней Генри Бергаст. В смерти ее доброго мужа, скончавшегося в гостевой комнате английского поместья перед незаконченным рисунком какой-то редкой костяной птицы. Во всем этом не было ровным счетом никакого смысла, лишь игра случая, и оставалось только смириться с происходящим и жить дальше.
Этому ее научил брат, благослови его душу.
И теперь, израненная, перепачканная в крови и испуганная, стоя напротив жестокого злодея с холодными глазами, уверенно сидевшего за столом в своем логове, она смирилась с выпавшим ей броском костей. Чарли, вероятно, погиб, и пыли, скорее всего, оказалось недостаточно, чтобы исцелить его. Она видела, как в него вонзались ножи. Она ощущала силу пыли, но чувствовала и ее пределы. Бедные дети, искаженные глифики, останутся в одиночестве сидеть в фургоне, пока их не выведут оттуда желающие присвоить себе эту находку. Стоящий на якоре в Темзе корабль уплывет без них. А она останется здесь, вместе с печально известным Клакером Джеком, и ничего тут не поделаешь.
— Вы меня не помните? — повторил он тем временем. — А я помню вас. Кэролайн Олбани, знаменитая красавица. Какая это была потеря, когда вас отослали.
— Вы были со мной в Карндейле? — недоуменно спросила миссис Фик.
— В Карндейле, разумеется.
Он пренебрежительно махнул рукой в сторону трех светловолосых беспризорников, которые, нахмурившись, поспешили выйти, и продолжил рассматривать ее, напрягая окруженные красными пятнами глаза. Подбородок его был гладко выбрит, но кожа выглядела бледной и дряблой, со скоплением красных язв вокруг рта.
— Я Джек. Джек Ренби. Мне тогда было девять лет. А вы были постарше… я восхищался всеми вами, — он позволил себе слегка улыбнуться. — Я как раз находился во дворе в тот день, когда вы попытались поднять бочку и она придавила вам руку. Разве не так все произошло? Ваши силы… просто иссякли?
— Да, так и было, только иссякали они постепенно, — медленно произнесла она, собираясь с мыслями, и добавила: — Это случилось неожиданно. Я думала, что непобедима.
— Да, я позже так и понял. Но тогда это выглядело пугающе. Вы были такой могущественной. А потом, внезапно… — Он продолжал вглядываться в нее. — Кэролайн Олбани, подумать только!
Тон его голоса ей не понравился.
— Теперь меня зовут миссис Фик. Уже пятьдесят лет как.
— А, так, значит, вы вышли за него замуж. За художника.
Она не ответила.
— Полагаю, он скончался?
— Давно, — ответила она.
— Да, все это, боюсь сказать, было давно, — его желтушное лицо выражало сожаление. — А знаете, я даже обрадовался, когда вас увезли. Все мы обрадовались. Было что-то разочаровывающее в мысли о том, как быстро могут развеяться наши таланты, — мысли, которая возникала каждый раз при виде вас.
Он вздохнул:
— Я часто размышлял об этом, когда начал пропадать мой талант. Конечно, в моем случае драматизма было меньше. Я работал с пылью. И вот однажды я притянул к себе меньше пыли, чем обычно, потом еще меньше. В конце концов ее не стало совсем. Исчезла даже боль. Я видел, как окружающие следят за мной, видел выражения их лиц. И Бергаста тоже. Он тоже был там, да. Тогда я понял.
Мужчина вовсе не казался свирепым или грозным. Просто старый, больной человек, обездоленный и опечаленный. И все же Кэролайн знала, что этот Джек Ренби, он же пресловутый Клакер Джек, более чем страшен.
— Ваши так называемые дети ужасно поступили с моим другом.
— Ах, если бы мои, — вздохнул он. — Они агенты Аббатисы. Они выполняют ее поручения и следят за ее интересами здесь. Мальчишка пять лет назад был клинком в Карндейле.
Он произнес это язвительно четко, наблюдая за ее реакцией.
— А у вашего друга было украденное кольцо. Мое кольцо. Я лишь пожелал вернуть его.
— Чарли в жизни никогда ничего не крал.
— Нет? Любопытно.
Клакер Джек раскрыл кулак. На его ладони лежало кольцо Чарли на кожаном шнурке. Кольцо из поглощающих свет полос черного дерева и черного металла. Клакер Джек поднял другую руку, на пальце которой блеснуло такое же кольцо.
— Какое из них копия, а какое настоящее? Если бы вы только знали, через что мне пришлось пройти, чтобы найти его, то поняли бы, почему ваш так называемый друг лежит сейчас в переулке. Как оно оказалось у него?
Кэролайн нервно сглотнула. Ее вдруг охватил страх. Клакер Джек взял ее протез, повертел его, а затем осторожно положил обратно на стол. Потом он пересек небольшое помещение и, сжимая кулаки, посмотрел на устремляющийся с ревом в бездну водопад.
— Вам же известно это гнетущее чувство? Грызущее изнутри. Пустота. Как будто напоминание об отрезанной части тебя. Такое чувство испытывает половина изгнанников там, внизу. Другие же просто… совсем пусты. Заполняют свою боль ромом. Но не мы. Мы с вами неплохо справились с потерей, не так ли, Кэролайн?
Она покраснела от негодования. Этот человек послал костяную ведьму в Эдинбург, приказал своим приспешникам убить Чарли и похитить ее. И наводил неописуемый ужас на других талантов, которым не повезло столкнуться с его изгнанниками.
Клакер Джек повернулся, заложив руки за спину.
— Я слышал, что Генри Бергаст в конце концов тоже стал одним из нас. Даже он потерял свой талант. Надеюсь, он страдал от этого перед смертью. Наверняка он не переставал искать лекарство, чтобы вернуть себе силу.
На его лице промелькнула тень, голос понизился: