Из пыли и праха

Не обращая на них внимания, полупрозрачный другр промчался мимо и, разнеся на куски дверь террасы, проскользнув по разбитому стеклу, врезался в каменные перила, а после перевалился через них и упал в сад.
В темном зале самые маленькие ученики захныкали, прижимаясь друг к другу. Смелейшие поднялись над баррикадой из мебели. Комако подбежала к обломкам двери и всмотрелась в темноту сада. Где-то там шевелился наполовину оглушенный другр, но разглядеть его было невозможно.
  
Она обернулась на детей.
— Надо найти его, — сказала она. — Оставайтесь здесь. Оскар сдерживает двух других. Вы молодцы, хорошо поработали, но пока еще не безопасно.
— Мисс Комако… — обратилась к ней маленькая Шона, поднимая руку, словно в школьном классе, что казалось совершенно неподходящим для подобной обстановки. — А где мисс Кроули и мисс Дэйвеншоу? Они… умерли?
Глаза малышки будто прожигали ее насквозь. Комако захотелось схватить их всех в охапку и попросить спрятаться, но было нельзя, потому что от этого стало бы только хуже. Под каблуками заскрипело битое стекло.
Она открыла рот, чтобы сказать правду.
И тут пол под ними взорвался, разлетелся обломками, щепками, гвоздями, кусками плоти и кровью. Снизу внутрь ворвался другр, которого Комако сдерживала у каретного сарая, клинок. Ударившись о потолок, он яростно завертелся, вращая рогатым черепом, и упал боком прямо на сгрудившихся малышей.
Комако закричала. Закричала от ужаса и охватившего ее внезапно страха, когда увидела торчащие из-под черной массы ножки и пятки. Между тем другр, словно в замедленной съемке, поднял двух ближайших малышей и затряс их изо всех сил, а те безвольно колыхались, как тряпичные куклы, после чего с размаху швырнул их на пол. А потом растоптал их и разметал все тела, до каких могли только дотянуться его четыре руки с многочисленными когтистыми пальцами. Все это произошло невероятно быстро. Комако успела лишь втянуть в себя всю пыль, какую только смогла найти в галерее, и швырнуть ее огромной стеной в другра.
Тот взлетел, размахивая мускулистыми руками, разрывая воздух когтями, и со страшной силой врезался в дальнюю стену. С лепного потолка посыпалась штукатурка. Вся вилла содрогнулась. Фыркая, тварь поднялась на костяшках пальцев. Комако вновь заверещала и втянула всю пыль, в том числе и потустороннюю пыль другра, и обычную пыль своего мира, и потянула ее к разбитым окнам галереи позади себя. Она с силой, которую в себе и не подозревала, потащила сопротивляющегося другра по полу, а после перевалила его через разрушенную стену и скинула в сад.
На долгое мгновение на вилле воцарилась жуткая тишина. Ничто не двигалось.
Комако подбежала к телам и опустилась на колени в пыль возле зияющей в полу дыры. Переползая от ребенка к ребенку и вытирая им лица, она рыдала и называла их по именам. Но они были мертвы, все они были мертвы.
И что-то в ней сломалось. Как будто долго и упорно она сдерживала пугающую часть себя, а теперь эта часть, эта дикая и бездонная ярость, вырвалась на свободу. Она задрожала, ощущая, как в ней просыпается сила, о которой она раньше и не подозревала. Некая неугасающая темная скорбь, невыразимая никакими словами, не поддающаяся никаким мыслям, как будто сам ее талант кричал от боли. И ей не хотелось, чтобы эта сила проявлялась, но она ничего не могла поделать. Поднявшись на коленях, она закрыла глаза и вспомнила Тэси, которую не смогла спасти много лет назад, вспомнила забавный смех младшей сестры — она как будто икала, — который был у нее с самого рождения. Вспомнила теплый запах кожи, когда они лежали в обнимку. И бедного мистера Коултона, который снимал шляпу, проводил руками по редеющим волосам и, краснея, признавался, что гордится Комако. Вспомнила ужасного мистера Бэйли в Испании, не заслужившего смерти; вспомнила и маленького Марлоу, который никогда не действовал по злобе; вспомнила погибших во время устроенного Джейкобом пожара в Карндейле; разорванную на куски мисс Дэйвеншоу в холле. И с каждым гулким ударом сердца из Комако вылетала пыль, закручиваясь спиралями и проникая во все маленькие изломанные тела в галерее, в их разметавшиеся конечности и скрюченные шеи, привлекая к себе Майкла, Шону, Джубала… И глаза ее застилал безрассудный гнев — злость на всю несправедливость, творимую в этом мире по отношению к самым слабым и беззащитным. Пошатываясь и ощущая в запястьях и костях тяжесть от всех этих тел, она поднялась на ноги, а вокруг нее зашевелились дети — бледные, в разорванной одежде, в пыли и крови, но не мертвые, хотя и не живые, с заострившимися зубами и с тремя кровавыми полосами на шее. Где-то в глубине сознания Комако с ужасающей уверенностью понимала, что сделала, но ей было совершенно все равно. Она стояла в вихре пыли и обломков, с растрепанными черными волосами, с рвущимися с треском рукавами, а когда открыла глаза, ее маленькая армия личей сделала то же самое. В сердце у нее не осталось ничего, кроме всепоглощающей злости на мир, какой он есть.
— Ко… ма… ко… — прошептали они в унисон.
По щекам у нее текли слезы, и ей приходилось постоянно стирать их рукавом, но она не отводила взгляда; не смела отвести.
— Ко… ма… ко…
В ночном саду снаружи к узлу силы у прачечной приближались два другра, охваченные жаждой крови. На лестнице виллы Оскар и Лименион боролись за свою жизнь, отчаянно сражаясь с третьим. В темноте Комако чувствовала их всех. Вокруг всех них шевелилась пыль, касалась всего, заставляя ее ежиться от боли. «Нет, не надо, — безмолвно кричала она. — Не надо больше».
Пройдя через разломанную стену, она спустилась в сад — грозная королева со своей свитой. Их приход был подобен ветрам смерти.
  
40. Из единого — множество
 
В поместье Карндейл царила тишина, и лишь негромко потрескивали стены. На лице стоящего перед кроватью доктора Бергаста снова отразился страх, и он шагнул назад.
— Он должен быть здесь, — пробормотал Бергаст. — Первый Талант. Должен быть здесь.
Рукой в перчатке он провел по смятой простыне, словно удостоверяясь в том, что это ему не кажется. Разбитые пластины тихонько звякнули. Плотно сжав губы, он пересек небольшую спальню и выглянул в окно, где простирался окутанный туманом мир мертвых.
— Доктор Бергаст? — прошептал Марлоу, в испуге оглядывая стены. — Он где-то здесь, с нами?
— Скорее всего, — кивнул, повернувшись, тот и провел рукой по бритому затылку. — Но он еще слаб. Я ощущаю его присутствие. Он тут, в доме, вместе с нами, голодный. Я только сейчас понял… Все эти годы другры питали его юными талантами, укрепляли его, выводили из сна. И все эти карикки, которых мы видели, — его жертвы… Их так много. Так много. Я не знал.
Бергаст повертел нож в руках, изучая лезвие, и добавил:
— Но мы здесь, вместе с ним. А другры снаружи. У нас преимущество, дитя.
— Но что, если… если он выберется, доктор Бергаст? — тревожно спросил Марлоу.
— Это невозможно. Пока нет последнего ключа от двери. А он утерян уже несколько столетий назад.
— Но карикки же как-то выбирались отсюда. Вы сказали, что он их ел, а сейчас они снаружи…
— Карикки — это неживые создания, дитя. Они пограничные существа. Они могут проходить через пороги… каким-то образом. Но другры не могут. И мы не можем. И Аластер Карндейл не может тоже.
— Как же мы его найдем?
— Мы? — холодно улыбнулся Бергаст. — Мы не найдем. Он сам найдет тебя, дитя. Этот дом приведет тебя к нему.
— Потому что я другой?
— Да, потому что ты другой.
Марлоу вспомнил лабиринт комнат, женщину в белом, охваченную нарастающей злостью, и содрогнулся. Ему не хотелось снова проходить через все это. Но потом он подумал о Чарли, о Комако и Рибс, обо всех остальных и о том, что с ними случится, если Первый Талант освободится. Ради их безопасности он должен встретиться с ним.
  
— На него очень страшно смотреть? — спросил мальчик. — Он такой же страшный, как другр?
— Внешность и суть не одно и то же, дитя. Что бы ты ни увидел, не доверяй внешности. Верь в то, что знаешь. Верь тому, что считаешь добром.