Перо и штуцер (СИ)

Между тем галеру мы взяли вместе с гребцами. Пока они все еще рабы. Но когда галера окончательно сменит порт приписки, мы отпустим их.
Почти все рабы находились на борту в момент атаки — судно только прибыло в порт Константинополя и ещё не успело разгрузиться. Так что мы захватили её с грузом, причём, весьма существенным. На сей раз это не были оружие или иные военные товары, на галере везли ткани. Парча и шелка, расшитые золотом и серебром, поражали своим качеством. В небольших ящичках лежали золотые и серебряные пуговицы, застёжки и фибулы из драгоценных металлов, а также более простые, бронзовые и медные.
  
Для меня этот груз представлял немалую ценность: я понимал, что в Москве подобные вещи можно продать в два раза дороже, чем в Константинополе. На борту галеры лежало практически целое состояние, а уж куда вложить вырученные деньги, я найду без труда.
Или… была у меня мысль открыть полноценную швейную фабрику, она же и прядильная, с использованием станков, ткацкая. Должно быть прибыльно. И вот этот груз станет первым, из которого будут сшиты женские платья, ну и мужские тоже. Это же важно и потому, что я через фабрику смогу контролировать моду, не опускать ее в исключительно французскую. А что-то свое, самобытное оставлять. Как поляки, к примеру.
— Земля! Вижу две галеры, уходящие от нас в сторону берега! — донёсся крик наблюдателя из «вороньего гнезда».
— Как я и говорил вам, господин Стрельчин, к полудню мы будем в Очакове, — усмехнулся француз. — Вы уверены, что этот город‑крепость теперь русский?
— Уверен, — ответил я. — Вы бы обратили внимание на флаг на тех двух галерах, что уходили от от нас. Андреевский флаг. Это будет общим символом для всего Русского флота.
— Вы еще прочно не вышли в моря, — усмехнулся маркиз.
— Да? А не на русском ли корабле мы прибыли в русский Очаков? — сказал я, а у капитана пропало настроение напрочь.
При этом капитан, без сомнения, знал своё дело — корабль шёл чётко по курсу. Вряд ли бы его поставили командовать целым линейным кораблём, да ещё и Первого ранга, если бы он не обладал достаточным мастерством. Этот Адмирабль, по сути, был гордостью Франции, а не просто судном. Может один из самых молодых кораблей королевского флота.
Однако духа и силы характера у капитана всё‑таки было маловато. В ином случае он дал бы отпор, не позволил бы так легко захватить линейный корабль. Ведь стоило нам завязнуть в бою прямо на корабле, а команде закрыться на нижней палубе, как ситуация приобрела бы для нас крайне угрожающий характер.
Осталась бы только галера, на которую мы просто не вместились бы все. Пришлось бы выбирать: либо прорываться вперёд, на корабле теряя драгоценное время (и тогда турки успели бы собраться с силами и атаковать нас), либо пересаживаться на галеру неполным составом, оставив не менее сотни человек прикрывать отход и, по сути, обрекая их на гибель в порту.
Впрочем, к этим выводам мы пришли уже после разбора всей операции. Мы всегда разбирали свои действия в мельчайших подробностях: писари записывали каждое мнение, каждое сказанное слово. Позже мы перечитывали эти записи и делали выводы. Я твёрдо убеждён: без такой штабной аналитической работы невозможно двигаться вперёд, совершенствуя тактику и оперативную деятельность.
Похулиганил… А потом, как только сошел с трапа, тут же меня сопроводили к генерал-фельдмаршалу. Впрочем, я и сам был рад, что застал Ромодановского и был готов бежать к нему, как к отцу родному. Соскучился по России, спасу нет.
— Генерал‑майор, потрудитесь объяснить, что здесь происходит! — потребовал Григорий Григорьевич Ромодановский, глядя на меня с явным недоумением.
— Господин генерал‑фельдмаршал, генерал‑майор, выполнив возложенные задачи и милостиво испросив разрешение у османского султана забрать корабль, перевозивший оружие из Франции, прибыл в ваше распоряжение! — отчеканил я с преувеличенной почтительностью.
Сам не знаю, что на меня нашло, почему я вдруг решил похулиганить. Должно быть, родные берега вскружили мне голову. Ведь теперь я осознавал, что почти в России. Да, впереди ещё предстояло преодолеть Дикое Поле, где могли подстерегать отряды степняков — разбойников, промышлявших в степи, — но это уже была законная русская территория.
Нерациональное чувство дома после долгого пребывания на чужбине опьяняло. Я предвкушал встречу с родными — с двумя моими сыновьями, с красавицей‑женой, по которой успел соскучиться неимоверно, несмотря на все свои прегрешения…
И всё это — даже ставшая уже родной усадьба, её тенистые аллеи, скрипучие ступени, запах старых книг в библиотеке — всё это манило меня к себе, звало, словно бы отголоском я слышал этот зов, находясь и в Вене, и рядом со столицей Австрии. Мысли о доме не покидали меня ни на миг, даже посреди дипломатических интриг и военных советов.
Так что, когда мы прибыли к Очакову, я не сдержался и приказал дать залп холостыми. Грохот орудий разнёсся над водой, эхом отразившись от крепостных стен. Напугал всех в крепости.
— Ты разумение имеешь, отрок, что всполошил весь город⁈ И что мы могли стрелять из пушек по кораблю и потопить его! — кричал на меня Григорий Григорьевич, его лицо побагровело от гнева. — Зачем стрелял в сторону крепости? И так сидим здесь, ждём, когда придёт турецкий фрегат, который обстреливал нас давеча!
— Прошу простить меня, ваше высокопревосходительство, виноват, — склонил я голову в поклоне. — Исправлюсь. Нынче фрегат вам нипочём. Если только получится управлять такой махиной, что я добыл для России, — всё ещё лихо говорил я, не в силах скрыть гордость за свой трофей.
Ромодановский выдохнул, совершенно другими глазами посмотрел на меня. Так, как может смотреть отец на своего сына, который впервые доказал, что достоин его уважения. На мгновение мне показалось, что скупая мужская слеза вот-вот потечёт по его щеке. Но нет, до этого не дошло — нужное количество влаги так и не собралось, чтобы капелька начала своё путешествие из глаз вниз, к нечёсаной бороде русского фельдмаршала.
Запустил себя несколько Григорий Григорьевич. Не перед кем тут, что ли, красоваться? Хотя бы одежду и бороду привести в порядок! Борода — главный атрибут любого мужчины, по которому можно даже определять социальное положение: ухоженная — признак достатка и уважения, всклокоченная — небрежности или даже упадка. Но русскому фельдмаршалу и не скажешь нынче однозначно.
— Пойдем, отобедаем. Вдвоём только. Никого более не приглашаю, — произнёс фельдмаршал уже спокойнее. — Расскажешь мне сам, как дела обстоят, что делали, какие доклады намереваешься отправлять в Москву нынче же. Я токмо по одному твоему письму отправил на помощь тридцать пять тысяч солдат и офицеров. Так что считаю, что вправе спрашивать тебя, — грозно, но всё ещё по-отечески, говорил Ромодановский.
Действительно, я не ощущал, что передо мной стоит мой командир. Скорее, я чувствовал, что это какой-то патриарх семейства, перед которым я, как младший член рода, должен отчитаться за проделанную работу. Хотя, конечно же, всё было не так просто. И считать Ромодановского своим родственником — это даже может быть и опасно. Нет у меня родственников, кроме тех, кто, действительно, мне по крови родич.
Очень скоро мы закончили обед, но разговор затянулся надолго. Более того, мы уже не столько не ели, а лишь вызывали по одному своих людей для докладов, иногда перекусывая пирожками. Нужно моего повара научить вот такие пирожки делать. Или нет… А то быстро стану поправляться, как Григорий Григорьевич.
  
С моей стороны делал доклад даже Александр Данилович Меньшиков — юноша с живым умом и проницательным взглядом. И так он лихо «отплясывал», был таким убедительным.
— Отдай мне такого! — после того как Александр Данилович, этот подросток, вышел из кабинета русского главнокомандующего, у фельдмаршала прямо загорелись глаза. — В такие годы и такой смышлёный! Отдай мне его!
Да, сама простота — что я вот так вот возьму и отдам Алексашку, в которого вкладываю уже не только знания, но и, наверное, частичку своей души. Нет, Сашка останется при мне. Но отговорки, чтобы не обидеть фельдмаршала, у меня имелись в наличии.