Перо и штуцер (СИ)

Во-вторых, было бы неплохо, чтобы нас немного обихаживали. По крайней мере, если надо будет русскому солдату постираться, он это не сам будет делать, а передаст прачке.
Кроме того, я бы хотел наладить и готовку еды. Причём я готов был делиться с теми людьми, за которых сейчас отвечал, имея в виду гражданских. Всё же мы захватили немало еды — и, если верны мои расчёты, можем продержаться даже с тем количеством людей, которое у нас есть (включая гражданских), не менее чем полгода. Но, конечно, если не будем есть «от пуза», а будем контролировать порции.
  
А ещё я уже знал: горожане будут просить меня, чтобы я вооружил и дал возможность отличиться некоторым из их ополченцев, жаждущих поквитаться с османами. Так что вопросов очень много — и их нужно решать прямо сейчас.
Да, и я буду настаивать, чтобы эти люди избрали меня своим бургомистром. Пусть лишь на время, пока Вена не станет вновь австрийской. Без решения вопросов, но сама должность мне интересна. Это политически верно — и таким образом я хотел в том числе продвигать своё имя по карьерной лестнице.
Вот не знаю: если после таких подвигов император Священной Римской империи не даст мне какой‑нибудь графский титул своей империи, то он будет крайне не прав и неблагодарным. Ну и тогда уже Петру ничего не останется, кроме как узаконить мой титул и в России.
Но не за чинами и титулами я сюда пришёл. А для того, чтобы Россия делами моими ворвалась в европейскую политику, и встала там сразу же на прочные ноги. Ну и чтобы максимально ослаблять Османскую империю, дабы им еще долго дел не было до Крыма.
От автора:
Он проснулся в своём детстве, сохранив память взрослого. Время сделало петлю.
Как протянется нить его жизни и жизней тех, кто вокруг него?
Ведь петли затягиваются…
 https://author.today/reader/540235
  
Глава 6
 
Очаков.
16 октября 1683 год.
Дом Ромодановского был самым большим в Очакове. Широкие окна, правда не остекленные, а открывавшиеся деревянными ставнями, выходили на море. Красиво. Правда Григорий Григорьевич еще тот эстет, не ценил именно это. А вот то, что одна из комнат дома была большой, как та Грановитая Палата в Кремле — вот что было самым важным.
Командующий русской армии даже сам занимался обустройством своего быта. Ну как…
— А ну, уды ваши смердящие, стулы нашли мне! Живо! — примерно вот так проявлял свои таланты к обустройству уюта русский командующий.
И ведь находили и стулья и столы, какие только требовал Григорий Григорьевич. А он все больше нервничал, устал уже больше чем полгода находиться в Крыму. Кому этот климат и красоты могли бы и нравиться, но Ромодановский ценил больше боярскую Москву. Домой уже хотел, да и под бок жене, ну или не жене. Местными девицами он брезговал, худы они по большей части.
— Ну кто там еще? — выкрикнул Ромодановский, когда его слуга только зашел на центр большой комнаты.
— Гоподин Гордон пожаловал, — растеряно и несколько испуганно сказал слуга.
— Давай его! — вынуждено сказал фельдмаршал.
Почти что строевым шагом в комнату тут же вошел Патрик Гордон, по новому Уставу, ставший генерал-лейтенантом русской армии.
— Господец фельдмаршал, я есть желать идти в Вену! — горделиво, поднимая свой выдающийся нос с немалой горбинкой, говорил шотландец Патрик Гордон.
Григорий Григорьевич Ромодановский прекрасно знал этого иностранца на русской службе, имел с ним некоторые недопонимания ещё во время Чигиринских походов, но в целом признавал за Гордоном право быть генералом — это если наделять чином по нынешнему военному уставу.
Прекрасно Григорий Григорьевич понимал и то, почему Патрик так сильно рвётся к Вене. Гордон был, остаётся и, наверное, уже этого не исправит: будет католиком до гробовой доски. И для него особенно болезненно, когда один из оплотов католицизма — Австрийская империя — терпит сокрушительное поражение и теряет свою столицу.
— Отчего вы есть молчать? — недоуменно спрашивал Гордон. — Я знать, что прибыть весть несущий от генерал Стрельчин.
— И ты, значит, господин Гордон, решил, что я дам тебе тридцать пять или сорок тысяч своих воинов? — Григорий Григорьевич на самом деле в некотором роде издевался над шотландцем. — Вот так дам и ты сам…
Настроение у Ромодановского было пусть и усталым, но это от безделия в последние дни и тоской по семье. А тут развлечение. Ну хоть какое.
В целом же все очень даже хорошо. Азов он не взял, хотя донские и частью запорожские казаки, ну и ещё десять стрелецких полков осадили Азов, и у них даже есть шансы взять эту крепость. А вот сам Ромодановский взял Очаков.
Оттого он и был доволен, что не только взял крепость, то и смог побороть в Гезлёве вспышку чумы. Да так эффективно, что всего-то четыре сотни русских солдат и офицеров душу отдали. И это был успех. Как и то, что за всё пребывание русских в Крыму уже второй раз чума пытается проникнуть на полуостров и сделать здесь много горя. Но эпидемии удается избежать.
— Пойдёшь ты на Вену, Патрикей. Не жги очами своими так грозно. Как я тебе уже сказал, тридцать пять тысяч отдаю. Али ты думаешь, что не разумею я, что нынче у Вены и решается вопрос, кому быть хозяином в Крыму? Все нынче замерли: черкесы и авары набеги не устраивают, все ждут, кто же выйдет победителем в той войне. И коли это будут турки, то сложности нас не минуют, — сказал, приподнимаясь со своего стула, Григорий Григорьевич Ромодановский.
Как он в последнее время как ни пробует бороться со своим лишним весом, почему-то только приобретает дополнительные жировые прослойки. Ноги начинают побаливать, спина периодически тоже даёт о себе знать.
И в этом Ромодановский сильно отличался от того человека, который сейчас был в доме русского фельдмаршала в Очакове. Гордон был подтянут, скорее, уже немолодой человек, с округлым лицом, но худощавым телом, жилистым. Хотя по щекам и не скажешь, что этот человек не имеет практически ни капли лишнего жира.
— Но ты, генерал Гордон, разве усвоил науку быстрого перехода войск? — Патрик было дело резко поднялся, чтобы объяснить, как он видит эту проблему для себя, но Ромодановский, кряхтя и сморщив лицо от неприятной боли в спине, одёрнул его одним движением руки. — Ты сиди, Патрикей. Разумеешь ли ты, что коли Стрельчин поступает смело и у него всё получается, то ты придёшь туда чином выше, так ещё и испортить чего сможешь. А ведь мне уже известно, что даже некий Евгений Савойский, как говорят, герцог цельный, и тот согласился подчиниться генерал-майору Стрельчину. Как у тебя с этим будет?
Вопрос оказался не таким уж лёгким. На самом деле Гордон как-то не заглядывал настолько вперёд, чтобы думать ещё о подчинении генерал-майору.
— У меня будет свой корпус, — сказал Патрик, но интонация была такова, что эти слова можно было принять и за вопрос.
— Знаешь, Патрикей Иванович… — вновь присев на стул, начал говорить Ромодановский.
Причём Гордону настолько не нравилось, когда его Григорий Григорьевич называет Патрикеем Ивановичем, что тот делал замечание и требовал, чтобы больше так к нему не обращались. А сейчас смолчал.
— Так вот, Патрикей Иванович, я видел, как он, Егорушка Стрельчин, вёл себя во время Стрелецкого бунта. Это ведь только благодаря ему мы взяли Крым. Так что я думаю, что он Богом поцелованный. А ещё у него крест в груди вросший. И энто мне говорит о том, что Господь всегда с ним. Потому ты али подчинишься, али вовсе не пойдёшь к австрийцам, — последние слова Ромодановского звучали грозно.
  
Патрик пытался посмотреть в глаза первого русского фельдмаршала, но там была такая сила и решимость, что можно было только покориться. Ну или все же настаивать на своем, ведь и Гордон не робкого десятка. Вот только пошел бы он из кабинета. Гордо, но по не совсем благородному маршруту. Ромодановский умел послать так, что без яркого факела и не разобрать дороги.