Похороненный дневник

— И что они сказали? — поинтересовался Уэйн, цепляя крюком еще один тюк сена.
— О чем? — Джаспер решил изобразить недоумение. Разобравшись со своим крюком, он помог кузену подтащить сенной куб к зеву люка. Бух!
— О твоей поездке сюда на автобусе.
— Ничего не сказали, — Джаспер отошел к очередному тюку.
— Нет, нам нужен не этот. Па хочет подсыпать коровам траву-оржанец, пока не истощатся запасы, — показал Уэйн на ряды вязанок по другую сторону люка.
Осторожно ступая в свете керосиновой лампы, Джаспер обошел зиявшую в полу сеновала дыру. «Очень многие люди калечатся на сеновалах, Джаспер, — предупредила его мама в тот последний раз, когда застигла за беготней наверху. Сжала его руку со всей силы и повторила еще раз: — Очень многие».
— Они что, даже не спрашивали? — настаивал Уэйн, пока они тянули третий тюк.
— Твоя мама спросила, но как-то вскользь.
Бух!
— А это здорово, должно быть, — заметил Уэйн, вешая крюки на положенное место.
— Что здорово? — поднял лампу Джаспер.
— Дай-ка сюда, — распорядился кузен, забирая ее у младшего мальчика. — Одна искорка — и все вокруг вспыхнет, как спичка.
Джаспер последовал за Уэйном вниз по лестнице.
— Так что «здорово»?
— Должно быть, это здорово, когда не нужно то и дело отчитываться перед родителями, — Уэйн подвесил лампу на предназначенный для нее крюк и вытянул перочинный ножик из кармана рабочих штанов. Разрезал бечеву на двух тюках и лишь тогда ощутил на себе полный горечи взгляд Джаспера.
— Черт. Я же ничего такого не имел в виду.
Джаспер пожал плечами, пытаясь показать кузену, что необдуманные слова ничуть его не задели. Это и правда здорово! Он был бы тогда совсем как Тарзан в джунглях или Питер Пэн из детских сказок. Вряд ли Джаспер стал бы переживать, как бы не угодить в передрягу, будь он кем-то из пропавших мальчишек. [7]
Только он вовсе не был пропавшим. Его нарочно здесь оставили.
Уэйн разрезал путы на последней вязанке сена и протянул Джасперу вилы.
— Каждой корове по две хороших охапки, только сено надо рассеивать. Вот так, — он ковырнул тюк, деля на части. — И хорошенько встряхнуть каждую тоже не повредит. Боковые грабли порой цепляют гвозди и всякие железки. В прошлом году ветеринар нашел целую пригоршню этого хлама в желудке одной из лучших отцовских коров. В смысле, когда ее уже забили.
Джаспер подцепил полные вилы сена и от души тряхнул. Все сено ссыпалось на пол.
Уэйн расхохотался:
— Ладно, не настолько хорошенько.
Еще три попытки, и Джаспер приноровился. Но все равно на то, чтобы покормить и напоить коров, ушел едва ли не час. Когда Уэйн наконец повесил вилы на место, на одежде у каждого нарос толстый слой колкой сенной пыли.
— Лично я умываться. Ты идешь? — спросил Уэйн.
— Попозже, — Джаспер не горел желанием скорее вернуться в хижину. К этому времени дядя наверняка успел переговорить с его отцом. И теперь оба жаждут крови.
— Ладно, только захвати с собой лампу. И опасайся когтей Люцифера, в последнее время он не в духе, — дав это напутствие, Уэйн оставил Джаспера наедине с чавканьем жующих сено коров.
Джаспер подобрал лампу и поспешил к дальнему от входа углу, мимо машущих хвостов в стойлах. Свежий ветер свистел в щелях между досками обшивки, поскрипывали стропила. Он оглянулся через плечо. По деревянным балкам над головой быстро простучали мышиные лапки. Где-то наверху вел охоту большой черный кот, но вообще-то амбар был пуст.
Джаспер уселся, подтянул лампу ближе и вытащил из-за пояса мамин дневник.
 
26 августа 1928 г.
 
Сегодня я поднялась на холм в порожней повозке Хойта и с засевшей в печенках дурнотой. Мистер Хойт уже воображает, будто купил меня с потрохами. Он снова стиснул мне зад, когда я забиралась на сиденье.
 
Не представляю, что этот зубоскал имел в виду, когда говорил, будто я могу чем-то потчевать богатых парней, только знаю наверняка — что-то не шибко хорошее. Какую-то грязь. И по тому, как он теперь на меня смотрит, я понимаю, что он и меня возомнил грязной.
  
Прочитав слово «грязь», Джаспер невольно скривился. Оно в точности передавало его собственные чувства в тот момент, когда водитель автобуса заставил Джаспера погладить чудище, спрятанное у него в штанах. Мальчику так и не удалось смыть с себя эту грязь. Он до боли натирал ладонь о грубую ткань комбинезона, но избавиться от противного ощущения так и не вышло.
 
Едва удержалась, чтобы не врезать ему ногой прямо по гнусной ухмылке! Мой задок весь день носил печать его руки, странноватое такое чувство. Будто теперь он и не мой вовсе.
 
Все пять миль дороги я замышляла планы поквитаться. Можно спалить Хойту хлев. Можно подкатить на повозке прямо к конторе шерифа на Лейк-роуд и все ему рассказать. Можно взять десять долларов, что я заработала на подхвате у Хойта, и сбежать навсегда. Я бы сделала хоть что-то, да никак не могла разобраться, что именно.
 
В конце концов я просто сделала то, что велели. Хойт собирался рассказать папеньке, будто я еще хуже, чем все думают. Он рассказал бы ему, что я задираю свои юбчонки и занимаюсь всякой грязью с парнями. Одному Богу ведомо, что еще он ему рассказал бы. Я так плакала, что не видела, куда правлю: еще немного, и повозка завалилась бы в канаву.
 
Я чуть не проехала мимо въезда в индейскую резервацию. Узкая дорожка, ведущая в лес, была отмечена только мертвым деревом и маленьким расщепленным указателем, который гласил: «Проезд к Вратам веры». Мне пришлось дважды перечитать эту надпись. «Врата веры». Что бы это значило? Индеец-язычник, пожалуй, вряд ли написал бы такое. На какой-то миг это даже придало мне храбрости. Будто сам Господь приглядывал за мной, — да только вот что сказал бы Господь, чуточку присмотревшись? Мол, я, худшая грешница на всем белом свете, и вдруг вздумала надеяться на его защиту? Мне пришлось посильнее хлестать бедняжку Джози, чтобы поднять ее на тот холм.
 
Прежде я ни разу не встречала индейцев. Видела двоих в городе, они шли по тротуару. Никто не пускает индейцев в свои лавочки или кафе, так что увидеть их прямо тут, в Бартчвилле, было для меня в новинку. Я показала на одного, с длинными черными волосами, и спросила у матери, кто он такой. «Не тычь пальцем, Алтея», — все, что она мне ответила.
 
Выяснить, кем все-таки они были, в такой диковинной одежде и обуви, мне удалось только в школе.
 
Делайла Каммингс знала их по семейной приходской группе. «Это индейцы из племени манитонааха, — объяснила она этим своим высокомерным тоном. — Разве ты не знала, что они все разные? Индейцы больше походят на животных, чем на людей, но у них и впрямь имеется свой странный язык, на котором они как будто говорят. Я как-то встречала одного, который даже мог говорить по-английски, пускай не особо складно. Мама говорит, нести индейцам учение об Иисусе очень важно, но мне в этом видится мало смысла».
 
Между нами, я и сама в упор не вижу смысла. Терпеть не могу торчать в церкви, выслушивая про адские муки, которые поджидают нас, грешных. Если только, разумеется, Иисус не решит нас простить, — и тогда нам откроется дорога в рай. На это и полагается уповать всем сердцем, вот только, когда я молюсь Богу, чувство в точности такое же, когда сочиняешь письма Санта-Клаусу. Хотя, само собой, поднимаясь в повозке на тот холм, я молилась упорнее некуда.
 
Тем я и была занята, когда мою повозку остановил на дороге очень высокий смуглый юноша с длинными черными волосами. На нем не было рубахи, зато он был в штанах, которые совсем как у папеньки. Он вышел на дорогу и просто стоял там, глядя на меня так, словно я была несчастной овечкой, отбившейся от стада.
 
— Привет, — очень медленно сказала я, а потом залопотала всякую чепуху вроде: «Ты ведь можешь говорить по-английски?.. М-м-м… Конечно, не можешь, куда тебе… Я не… Мне не стоило… Прости. Я, пожалуй, поеду». И начала разворачивать повозку, уверенная, что индеец вот-вот может выхватить свой томагавк и лишить меня головы.
 
— Что ты здесь делаешь? — спросил он на очень приличном английском.
 
Я до того удивилась, что чуть не загнала старушку Джози прямиком в дерево! Юноша говорил со мной так, словно мы давно знакомы. И, по правде говоря, даже улыбался при этом.
 
Я не знала, что ответить. Так и сидела с открытым ртом, точно выброшенная на берег рыбина.
 
— Ты в порядке? — похоже, он решил, что перед ним слабоумная.
 
Это меня разозлило. Расправив плечи, я объявила:
 
— Я приехала за партией товара для мистера Хойта.
 
— Тебе нужна огненная вода, — сказал он и нахмурился, точно я была опасной сумасшедшей. — Почему он послал именно тебя? Ты же всего лишь девчонка.
 
На это у меня не было готового ответа, и я поняла вдруг, что юноша запросто может отправить меня восвояси с пустыми руками. Отчасти я не возражала, но тогда мне пришлось бы оправдываться перед мистером Хойтом. А ведь я едва его выносила, когда Хойт бывал мной доволен! В тех же случаях, когда я его сердила, он бил меня по лицу.
 
— Но я управляюсь с повозкой не хуже прочих, — сказала я тем надменным голосом, который папенька терпеть не может.
 
— А ты хоть понимаешь, чем грозит огненная вода? — перестал улыбаться юноша. — Знаешь, что сделает с тобой шериф, если поймает с таким грузом? Отправляйся домой, девочка.
 
— Шериф меня не тронет. — Надо сказать, я понемногу начала заводиться. — Я всего-навсего девочка, разве не ясно?
 
Вместо ответа юноша кивнул: головой, но не глазами. В жизни таких не видала: черные — как у ворона. Могло показаться, что эти его глаза видят каждую дурную мысль, что ко мне когда-либо приходила. Наверное, он понял, что переубедить меня не выйдет, потому что сдался и сказал:
 
— Следуй за мной.
 
Так я и сделала. Последовала за ним в своей повозке, и он проводил меня мимо навесов и сложенных из старого хлама лачуг, и кучки маленьких хижин. Всю дорогу я держала голову низко опущенной, но поклясться могу: за мной следили не меньше сотни глаз.
 
Он показал, где остановить повозку, — у самых ворот высокого сарая. Внутри я увидела три больших медных кипятильных бака и множество бутылей и кувшинов, совсем как в хлеву у мистера Хойта. Высокий юноша поговорил со стариком с длинной седой косой, висевшей вдоль спины, на языке, который я не могла понять. Посмотрев на меня, старик рассмеялся — в точности, как смеялся надо мной Хойт. Будто я какая-то непристойная шуточка, а не человек. На земле рядом, передавая друг другу расписанный орнаментом кувшин, сидели еще двое мужчин. Они тоже начали смеяться.
 
Я было встала, чтобы слезть и пропесочить этих хохочущих гиен, но юноша остановил меня, подняв руку:
 
— Лучше сиди.
 
Двое мужчин стали грузить в повозку бутыли. У обоих висело на поясе по длинному ножу, лица одинаково угрюмые. Я снова уселась и оставалась на месте, пока повозка не оказалась загружена целиком. Старик сказал что-то юноше на непонятном языке, и тот повел меня назад прежней дорогой. Когда мы добрались до указателя у подножья холма с надписью «Врата веры», юноша повернулся:
 
— Скажи Хойту, он должен уплатить сполна до следующего полнолуния.
 
Я кивнула.
 
Он еще долго глядел на меня пронзительными черными глазами, прежде чем спросить:
 
— Как твое имя?
 
Сперва мне не хотелось отвечать. Как-никак, я заявилась туда, выполняя преступное поручение, а он был индейский нехристь. Но юноша не показался мне совсем уж безбожником. И потом, даже если он отправится к самому шерифу, ему все равно не поверят. Никто не доверяет индейцам. Поэтому я ответила.
 
— Будь осторожна, Алтея, — сказал он и пошел себе обратно на холм.
 
— Погоди! — крикнула я ему вослед. — А тебя как зовут?
 
Сама не знаю, зачем спросила. Из-за того, как он смотрел, наверное. Прежде никто еще не смотрел на меня так внимательно. Такое чувство, будто меня впервые кто-то вообще заметил. А до того момента меня вроде как и не было вовсе.
 
— Это имеет значение? — спросил юноша.
 
Справедливый вопрос, учитывая, что мы с ним, скорее всего, никогда больше не увидимся. Но он был первым индейцем, кого я встретила.
 
— Для меня имеет, — сказала я.
 
Он приподнял брови, словно удивляясь. Может, я была первой белой девушкой, которую он видел так близко?
 
— Мотега. Мое имя Мотега.
 
— Спасибо за помощь, Мотега! Приятно было познакомиться, — и я одарила его лучшей своей улыбкой.
 
Но Мотега не улыбнулся в ответ.