Лошадки Тарквинии

— Я боюсь пчел, — сказала Сара.
— Ты всего боишься, — сказала Диана.
— Иди следом за мной, — предложила Джина.
Она посторонилась, пропустив Сару.
— Даже солнца можно бояться, — сказала Диана. — А я и не знала.
— На самом деле, — пробормотала Джина, — ему нужна девчонка, совсем молоденькая, которая будет гордиться, что рядом зрелый мужчина. Я-то слишком хорошо его знаю. И не горжусь, даже наоборот. Лет двадцати. И мне будет спокойно.
  
— Конечно, — сказала Диана. — Тогда-то жизнь и начнется. А прошлое не будет иметь никакого значения. Ты совсем глупая!
Джина, остановившись, повернулась к Диане.
— Я знаю, но не когда говорю о нем. Тут уж нет!
— Наоборот, — сказала Сара, — особенно, когда говоришь о нем.
— Ничего нет хуже замужества, — заявила Диана.
Джина кивнула, погрузившись в мысли.
— Все дело в том, — пробормотала она, — что мне все еще нравится заниматься любовью.
Ни Диана, ни Сара ей не ответили. Джина шла быстро, подруги и прибившаяся к ним коза за нею не успевали.
— Есть ведь какие-то штуки, не знаю, лекарства, которые избавляют от подобных желаний…
Диана расхохоталась. Джина обернулась, даже не улыбнувшись.
— Вам-то смешно, а я знаю, когда мне разонравится заниматься любовью, я наконец-таки успокоюсь.
— Если вопрос только в этом, — сказала Сара, — ты всегда можешь заниматься этим с другими.
— Нет, я никогда не могла изменять. С другими я не могу. И никогда не могла, даже в молодости, еще с первым мужем.
— Да ты шутишь! — воскликнула Сара.
Джина обернулась. Глаза у нее были восхитительные, зеленые, как цинерарии.
— Если тебе нравится только с одним, значит, тебе в принципе это не нравится, — сказала Сара.
— Вот именно, — сказала Диана.
— Да вы просто шлюхи, — ответила Джина.
— Мне и полсотни было бы мало, — сказала Сара.
— Тебе уж наверное, но не Диане, — продолжила Джина.
— Кому мне изменять? — спросила Диана. — Мне тоже кажется, чтобы делать это с другими, нужно сначала понять, что значит делать это долгое время с одним.
Они пришли к заброшенному дому. Джина наведывалась туда третий день, чуть ли не по два раза за сутки.
Родители сапера, по-прежнему в компании бакалейщика, были еще здесь, они ждали в тени возле стены. Перед ними стоял мыльный ящик, куда они сложили останки. Все, что удалось отыскать. Ящик был плотно закрыт. Сверху стояли бутылка вина, стаканы, рядом лежали хлеб, кусок колбасы и апельсины. Старики сидели прямо на земле, бакалейщик — чуть в стороне. Два таможенника не спускали с ящика глаз, в ожидании, когда родители решатся подписать документы о смерти. Они тоже сидели на земле, среди камней, почерневших от взрыва, в тени у другого конца стены. Они мучились от жары, форма оттенка хаки была застегнута на все пуговицы, под мышками виднелись пятна от пота. Из-под фуражек текло ручьями. На ремнях висели старые карабины. Тень от стены была в этот час столь мала, что все сели рядом, напротив ящика из-под мыла.
Старики приехали с гор на противоположном краю долины. Никто их не знал. Как никто не знал и их сына. Он прибыл с Севера, чтобы обезвредить заряды, и не успел побывать в деревне. Единственное, что о нем знали, — ему было двадцать три. А бакалейщика тут знали все. Это был мужчина лет шестидесяти, овдовевший два года назад. Приятель Люди и Джины. С тех пор, как подорвался сапер, точнее, с тех пор, как приехали его родители, большую часть времени, порой даже ночами, бакалейщик проводил возле заброшенного дома со стариками. Так он чувствовал хоть какую-то перемену. Ему больше не нравилось место, где прошла вся его жизнь — медленная, долгая. Во всяком случае, он так говорил.
— Он сорок пять лет ждал какого-то взрыва, — завидев его, сказала Диана, — и взрыв действительно прогремел.
Это был худой, невысокий человек, весивший, вероятно, чуть больше ребенка. Но когда что-то случалось, глаза его загорались. Ему нравилось быть причастным ко всему на свете, пусть даже к горю.
— Всем здравствуйте! — воскликнула Джина.
Все, включая таможенников, приветствовали ее, лишь старуха молчала. Джина обрушилась на таможенников.
— Вы все еще здесь, за своим дурацким занятием?
— Это ж не мы решаем, — ответил один.
— Тупая у них профессия, — сказал бакалейщик. — Хотя они такие же люди, как все. Ничем не хуже.
— Да знаю я, — ответила Джина.
Женщины сели в тени. Все немного подвинулись. Старуха тоже, она отсела ближе к краю стены. Вероятно, она была старше бакалейщика. Руки ее были перепачканы в крови и земле. Два дня и две ночи они шарили среди камней и крапивы возле заброшенного жилища. Теперь все было сделано. Она отдыхала, дремала почти все время. Руки были до сих пор перепачканы, поскольку воды в горах не было, и она не могла их вымыть.
— Я принесу вам сегодня пасту, — сказала Джина. — Нельзя совсем без горячего. Можно заболеть, а болезнь — это не выход.
Старуха улыбнулась и еле слышно проговорила:
— А у вас… есть дети?
— У меня нет, а у нее есть ребенок. — Она указала на Сару.
— Сколько лет? — тихо спросила старуха.
— Четыре года.
— Какое чудо… — сказала женщина.
Все на нее посмотрели. Бакалейщик глядел на нее три дня, как безумный влюбленный.
— Мне с детьми все понятно, — изрек бакалейщик. — Раньше не понимал, а теперь…
Когда приходил покупатель и спрашивал соль, или что-то еще, например, сигары, — он отвечал: «Соли нет. Мне уже давно с солью все ясно!» Или: «Нет, что вы такое удумали? У меня — сигары? Мне уже давно с сигарами все понятно!» Теперь он продавал только овощи, мясо, раскупалось все быстро. Старый и одинокий, среди пустых полок, он потирал руки от удовольствия. Таково было простое дело всей его жизни. Он и подумать не мог, что однажды вдруг на все плюнет.
— Он тоже хлебнул горя, — сказал старик.
— Он да, уж конечно же, — ответила Джина, но она вовремя спохватилась, — у него тоже случилась беда.
— Да, — ответил бакалейщик, — она лежала мертвая, на прилавке. Смерть — всегда горе, даже после такой отвратительной жизни, какая была у нас.
Один из таможенников, взяв с ящика апельсин, принялся его чистить. Старик протянул еще один апельсин второму таможеннику.
— Возьми, — прокомментировал бакалейщик, — это не помешает нести охрану.
— Вы же понимаете, это не мы решаем…
— А как же гостьи? — тихо спросила старуха.
— Спасибо, — сказала Джина, — мы пообедаем позже.
— Даже не представляю, — почти прошептал бакалейщик, — где еще она могла умереть, если не за прилавком. Она прямо вцепилась в него, бедненькая, бедненькая моя!
Жара стола невероятная. Удушающая. Но не для старика и старухи, не для бакалейщика. Джина не сводила глаз с ящика.
— Нельзя же так, — сказала она совсем тихо, — на такой жаре.
— Да все в порядке, — сказал бакалейщик, — ящик хорошо закрывается. А в щелях полно мыла.
— Да что ж такое! — вспылила Джина. — Они же не могут сидеть вот так две недели!?
Никто не ответил. Таможенники были явно раздражены.
— Повторяю: давайте мы заплатим все пошлины, а вы оставите их в покое.
— Дело ж не только в пошлинах, — ответил таможенник, — вы же прекрасно знаете, нужно подписать акт.
— Да, верно.
Она сказала это, как если бы старухи здесь не было или оформление документов от нее не зависело.
— И правда, про акт я забыла.
— Это обязательно.
— Она не хочет подписывать, — сказал таможенник, — даже, если ей все сюда принесут.
Говорил он вежливо, чутко. Пожилая женщина смотрела и слушала. Не в силах разобраться, почему никак не может подписать бумаги, она смотрела то на Джину, то на таможенников.
  
— Так вы не хотите подписывать? — спросила Джина.
Женщина качнула головой, нет.
— Если она не хочет, я тоже не буду, — заявил старик, — времени у нас много.
— Она гневается на власти, — сказал таможенник. — Хотя никто здесь не виноват.