Лошадки Тарквинии

— Знаешь, мне эта идея не нравится.
— А мне нравится.
Он положил сигарету в пепельницу, зажег лампу и посмотрел на нее при свете.
— Думаешь, Джине никогда не хочется изменить Люди?
— Думаю, нет. Но в точности никогда не знаешь.
— Почему есть женщины, подобные Джине?
— Понятия не имею. Они о таком и не думают. Ну, можно предположить…
Он не ответил.
— Но ведь для тебя было б невыносимо, — сказала Сара, — если б женщина о таком не думала.
  
— И правда.
Он вновь посмотрел на нее, погладил по волосам.
— Ты уже не так огорчаешься из-за отпуска. Ох, как же я этого ждал!
— Ты именно так это воспринимаешь?
— Именно так. Это сразу стало заметно. Даже слышно по голосу.
— К этому месту ведь привыкаешь, да?
Он выключил свет. Прошло несколько минут.
— Я плохо вот привыкаю, — сказал Жак. — Конечно, тут море, Люди, вроде как все нормально.
— Где-то же надо проводить отпуск?
— Наверное, — сказал он в нерешительности, — но мне не очень нравится так к этому относиться.
  
III
 
На следующий день по-прежнему стояла жара.
Ночью не было даже намека на дождь. Ветер дул слабый, и огонь в горах продвинулся недалеко. Сара снова проснулась первой, снова около десяти. Она отыскала ребенка на том же месте, что накануне, он сидел на ступенях веранды и глядел на сад, терзаемый солнцем.
— Смотрю, как бегают ящерицы, — сказал он.
С голыми ягодицами, в одной рубашке, он неотрывно смотрел на заросли горькой тыквы, из которых, по его мнению, появлялись ящерицы, стремившиеся к тростникам у реки. Она прошла на кухню. Домработница всегда варила кофе заранее. Подогревать его Сара не стала. Она выпила большую чашку — после жарких ночей, как и после спиртного, ее мучила жажда, — потом вернулась, закурила и села на ступенях рядом с ребенком.
И, поскольку был отпуск, ей не оставалось ничего другого, как ждать прихода Люди или Дианы.
Глядя вдаль на заросли горькой тыквы, малыш по-прежнему выслеживал ящериц.
— Много ящериц видел?
— Мильон, — ребенок задумался, — два мильона, не меньше. — Он повернулся к матери, но мысли его были далеко. — А папа?
— Спит. Хочешь есть?
— Я скрал хлеб на кухне, хочу, чтобы папа поймал мне ящерицу.
Она склонилась над ним, поцеловала. Как всегда, почувствовала напитанный солнцем запах.
— Ты что, сам справился и позавтракал?
— Я сходил к Жанне, она сказала: «Вот черт!» Тогда я пошел на кухню и взял в шкафу хлеба.
— Я бы дала тебе молока, — сказала как будто самой себе Сара, — но к утру оно здесь уже кислое. Давай я сделаю чай. Будешь чай?
— Да, а когда папа проснется, я скажу ему, чтобы он поймал ящерицу, и посажу ее в ящик.
Она вновь склонилась к нему и поцеловала, опять вдохнула — до головокружения — солнечный запах детских волос.
— Люблю тебя сильнее, чем целое море! — сказала она.
— А океан?
— Сильнее океана. Сильнее всего на свете!
— А если на свете этого нет?
— Сильнее всего, что есть на Земле, и всего, чего на ней нету!
— Я тоже, — рассеянно сказал ребенок, — а вот чего бы мне хотелось, так это красную ящерицу! Папа сказал, такие бывают.
— Бывают.
Она взяла его на руки, но он начал отбиваться, весь в мыслях о ящерицах. Она опустила его на землю, и малыш сразу вернулся к своей неустанной слежке.
Она пошла обратно, выпила еще кофе и заварила чай. Домработница встала. Она явилась на кухню потягиваясь и зевая. Должно быть, уснула она очень поздно. Косметика осталась со вчерашнего вечера, завитые волосы растрепались, лицо было какое-то разнузданное и перепачканное. Жара была настолько выматывающей, что редко хватало сил друг друга приветствовать. Домработница молча налила холодного кофе и, подобно сомнамбуле, отправилась в ванную. После встал Жак. Он подошел к Саре, поцеловал ее без единого слова и тоже выпил чашку холодного кофе. После он сделал то же, что Сара, — устроился на ступенях веранды. Она слышала, как он, изможденный, что-то говорит там о красных ящерицах. Чай заварился, и она принесла чашку ребенку.
— Ну и ночка, — произнес Жак. — Но после кофе немного лучше.
— Пора, пора уже пойти дождику.
Ребенок залпом выпил чай и просил еще. Дети и растения изнемогали от жажды.
— Два часа спал на веранде, постель просто горела. Я весь одуревший.
— Мы все, кроме Люди. — Она села на ступенях подле него.
— Папа, красная ящерица!
— Таких не бывает, — воскликнул Жак.
Он пошел на кухню, набрал кувшин холодной воды и отправился умываться в саду, возле горьких тыкв.
— Бедные дурацкие тыквы, ничего им больше не светит, — сказал он.
Она тоже пошла на кухню, наполнила кувшин и долго ополаскивала ребенка, на этот раз возле цинний. Рыбак за забором смотрел на них, улыбаясь. Ребенок, зажмурившись, звонко смеялся. Она еще трижды наполняла кувшин и лила на него воду долго, медленно.
— Как хорошо, что в скважине еще есть вода! — воскликнул рыбак.
— И правда!
Она не стала вытирать малыша, позволив ему голышом побегать по саду, чтобы он дольше ощущал свежесть.
На крыльцо вышла домработница — готовая, подкрашенная, с тряпкой в руке.
— Что будете? Я подыхаю.
— Да мы все подыхаем! — ответил Жак.
Сара умылась, как Жак, возле стеблей горькой тыквы. Потом, поскольку ванная наконец освободилась, она оделась и причесалась, делая все очень медленно. Вероятно, еще медленнее, чем просто из-за жары.
Так прошел целый час.
Жак, сидя на ступенях веранды, курил и смотрел на реку. С ребенком он не играл, сидел молча. Слишком жаркими были ночи. Сон выматывал. И по утрам — ничем не занятым, тяжким, — требовалось долго приходить в себя. Сара наконец села возле него. Приближалась пора купаний. Наступал час Корнеля*, когда приходилось выбирать поход к морю.
— Мне немного лучше, — сказала Сара. — А тебе?
— Нормально, — он посмотрел на нее, — а тебе, кажется, на самом деле уже хорошо.
— Да, получше. Во всем мире жара.
— Может быть. Но теперь, кажется, мне самому тут не нравится. — Он закурил. — Так что? О чем вы разговаривали?
— Обо всем и ни о чем.
— А еще?
— Да как обычно.
— Понятно.
Отсылка к Сиду и проблеме выбора между чувством и долгом.
— Забавно, мне бы в голову не пришло спрашивать, что вы обсуждали с Дианой.
— С Дианой все по-другому, — ответил он, поколебавшись, — ты прекрасно знаешь, я отдал ее тебе.
— Знаю.
Жак потянулся.
— Как же я хочу путешествовать! — воскликнул он. — Поехать куда-нибудь.
— А когда ты отдал ее мне?
— Какая разница?
— Я сказала, что знаю, но я не придавала этому такого значения.
— Да уже не помню… года два назад… Что это меняет?
— Ничего. Мне уже не хочется уезжать.
— А мне хочется. Хочется отправиться в путешествие. Я прямо подыхаю. Года два не работать и путешествовать.
— Жить в отелях, наверное, чудесно. Диана часто живет в отелях.
— Да. Думаю, ей это нужнее, чем кому-то еще.
— Наверное. Мне бы тоже так хотелось. Например, вот сейчас. А почему ей нужнее?
— Как сказать? Ей сложнее обустраиваться, пускать корни…
— Ей везет, она очень умная.
— Как одно с другим связано?
— Да никак. Просто размышляю. Это самая умная женщина из всех, что ты знаешь.
— Думаю, да. Но это ничего особенного не значит.
— Жаль.
— Что именно?
— Что ты отдал ее мне.
— Почему?
— Потому что я не знаю, что с этим умом делать.
— Это попросту самомнение. Кстати, мне на него тоже плевать.
— Ты всегда так говоришь. Я сама теперь не очень-то понимаю, зачем этот ум нужен.
— Нет, — воскликнул Жак. — Это просто непомерное самомнение.
— Если ты так уверен, ладно.
  
— Как же ты порой умеешь трепать мне нервы. — Жак встал, пошел на кухню, налил чашку холодного кофе и вернулся. — Думаю, я все же отправлюсь путешествовать.