Лошадки Тарквинии

Жан посмотрел на нее.
— Мне бы хотелось знать, возможно ли это.
Сара запнулась. Жак, поглощенный игрой, глядел, как Диана бросает шар.
— Возможно.
Жан говорил медленно, как будто обдумывал каждое слово.
— Можем прямо сейчас.
— Да.
— Если я правильно понял, у вас не так много времени.
— Думаю, она все-таки может меня подождать.
Они встали. Сара подошла к Жаку. Жан остался возле скамейки.
  
— Мы ненадолго на танцплощадку. Потом я вернусь домой.
Жак посмотрел на Жана. Диана тоже. Жан улыбался немного смущенно. Жак улыбался, как человек, который все понимает.
— Хорошая мысль, — сказал Жак. — Чего просто сидеть и смотреть.
— Мне бы тоже хотелось с вами, — сказала Диана. Она произнесла это так, как если бы все было необратимо.
— Твоя очередь, — крикнула Жаку Джина.
Сара вернулась к Жану. Они миновали ограду.
Танцплощадка располагалась ближе к морю, возле устья реки. Напротив работало кафе. Между кафе и танцплощадкой пролегала дорога. Площадка представляла собой помост, обнесенный крашенным известью тростником. Отдохнуть и выпить можно было через дорогу, на террасе кафе. Днем это место оставалось пустынным и зайти можно было только в кафе, — из-за жары, — тростниковая площадка стояла безлюдной, никто не танцевал, только солнечные лучи. Теперь за тростником было полно молодых людей, и от яркого света по террасе метались блики и тени выбеленных стеблей и кружащих пар. Когда они пришли, играла «Мадемуазель из Парижа» [3]. Они заказали кампари.
— Странное место, — сказала Сара, — воткнули три тростинки, и народ бежит со всей округи.
— Я рад, что вы пошли. Но правда, танцы — странная штука.
— Забавно, мы сюда никогда не ходим. Все время только игаем в шары.
— Просто все рядом.
Они смотрели на танцующих. Говорили о танцах. Жан сказал, что в Африке не был, но приблизительно так представлял себе форпосты в Абиссинии или Сомали.
— Вы знали, что я пойду.
— Надеялся, но уверенности не было. — После паузы он продолжил. — Хотел спросить, почему вы всегда так устраиваете, чтобы оставаться с ребенком вместо домработницы. Я здесь уже четыре дня, а…
— Это она так все устраивает, чтобы я всегда помнила, что она меня ждет.
— Я не верю.
— Так и есть, когда знаешь, что тебя ждут, забыть невозможно.
— У нее есть любовник?
— Да. Таможенник. Он свободен только по вечерам.
— У вас тут все так сложно, у каждого особый характер, — он засмеялся, — как я рад, что приехал.
— Мне бы хотелось, чтобы вы поближе познакомились с Люди и Джиной.
— Мне тоже.
— Мне кажется, таких, как они, можно встретить только раз в жизни, и то, если повезет.
— Охотно верю. Но мы ведь всех встречаем только раз в жизни?
Они выпили кампари.
— Странно, — сказала Сара, — что мы не так хорошо знаем друг друга.
— Меня зовут Жан.
— Ведь правда, никто не зовет вас по имени.
— А вы — Сара. Верно?
— Верно.
— Для меня это не имеет никакого значения.
Она хотела выпить еще кампари. Жан тоже. Он сказал, что привык к кампари, хотя раньше он ему не нравился. Бывают вещи, которые сначала не нравятся, а потом к ним так привыкаешь, что они становятся просто необходимы. Теперь непонятно, как жить без кампари.
— Если бы вам не надо было возвращаться, мы бы отправились на прогулку на катере, — сказал мужчина.
— Это все равно было бы невозможно. Все страшно хотят прокатиться на катере. Звук двигателя слышно издалека. Но завтра утром…
— Завтра утром.
— Не знаю, что на нас нашло сегодня на пляже.
— Я ничего особого не заметил.
— Думаю, мы наговорили лишнего.
— Мы все говорим много лишнего. Даже самые вежливые.
— Вам было безразлично?
— Ну, не до такой степени… Но очень быстро я почувствовал, что меня задело лишь по касательной.
— Такое случается. Из-за того, что мы все время вместе.
Он склонился над столиком, они смотрели друг другу в глаза.
— И у вас есть ребенок.
— Да.
— И вредная домработница?
— Да. И я очень боюсь моря.
— Моря и множества других вещей.
— Да, и множества других вещей.
— Значит, я не ошибся, — смеясь, сказал он.
— Никогда ведь не знаешь, — тоже смеясь, ответила Сара.
— Нет, я думаю, мы ни в ком не ошибаемся. Даже если так, чем мы рискуем?
— Ничем.
Он склонился еще ближе, но она не двинулась с места. Она просто на него смотрела. Он понял, что она не может так же склониться, что она этого не желает, поскольку места здесь совсем мало, человек на тридцать, и все их знают. И причина — лишь в этом.
— Мне хочется еще кампари, — сказала она, — а вам?
— Десять. Мне хочется десять кампари. — Он приблизился еще. — А чего еще?
— Сама не знаю.
— Вы ничем особым не занимаетесь?
— Ничем. Хорошо сплю. А вы?
— У меня нет специальности.
— Это само по себе — специальность.
— Вот мы все и узнали, — смеясь, воскликнул Жан.
Несколько минут они сидели молча, допивая третий кампари. Потом вновь говорили об этом месте, о Люди, о сидящих в кафе, о жаре и о море. Потом Сара сказала:
— Мне пора возвращаться, нужно сменить домработницу.
Жан сказал, что с удовольствием проводит ее до дома, она не возражала. Он заплатил за кампари. Вид у него, казалось, смущенный. Дело было не в том, что он слишком молод, — нет, — он мог легко добиться успеха у женщин за счет невероятного обаяния. Это сразу было заметно. Например, в сближении за столом. Он оставил огромные чаевые.
Они подошли к площадке, когда бросал Жак. Жак был из трех лучших игроков команды. Все следили за броском. Никто в поздний час не заметил, что мимо в компании Жана шла Сара. Дорога была пустой, и четыре фонаря освещали лишь беленые стены вилл. Они прошли мимо трех магазинов и оказались на площади перед отелем, где стояло единственное дерево, о котором Люди твердил, что засохло оно не от солнца, а от щебенки. Возле отеля было еще три посетителя, среди них — бакалейщик. Сара повела мужчину к навесу. Оркестр на другом берегу играл «Мадемуазель из Парижа», и бакалейщик, сидя за столиком с лимонадом, отбивал такт рукой. Он зевал. С этого берега неслась мелодия Papaveri [4].
— Добрый вечер, — сказала Сара.
Бакалейщик с отвращением показал на лимонад.
— Надо уснуть. Наверху у них только вино, мне от него уже плохо.
Сара представила Жана. Но они уже были знакомы.
— У вас же катер. Сверху видно, как по утрам вы мчите в открытое море. Очень красиво, след остается надолго, сверху заметно.
— Так что, — осведомилась Сара, — кюре приходил?
— Завтра придет. Но я их знаю, они не дадут так сделать.
— Она поела?
— Суп поела, а сыр не стала. Когда они уедут, я их навещу. Мне всегда не хватало друзей, которых можно проведать. Не хватало поводов для путешествий. Поеду к ним зимой.
— Значит, теперь вы верите, что они, и правда, уедут?
— Это неизбежно, а как иначе? Все и так затянулось. — Он отпил лимонада. — Не знаю почему, но они мне нравятся. Может, потому что незнакомцы. Чтобы их развлечь, я рассказал им всю свою паршивую жизнь, и даже больше, рассказал о жизни, которой у меня никогда не было, но которую я хотел бы прожить. Никто никогда не слушал меня так внимательно, так что я устал как незнамо кто.
— С вами она должна говорить, мы как раз рассуждали об этом с Джиной.
— Время от времени она что-нибудь говорит, но больше ей по сердцу, когда кто-нибудь рассказывает, она любит истории. Я поэтому столько с ними трепался. Но она говорит только «спасибо» и «здравствуйте».
— А о жаре?
  
— Ни слова. И о пожаре тоже, она видела, что горит, и показала нам на огонь, на этом все и закончилось. — Он отпил еще лимонада. — Нужно видеть, как она слушает… Мне кажется, она не несчастна, на это у нее больше нет сил, нет молодости. Это что-то другое.