Здракомон

Наконец они поставили его у окна, как и хотела Даша. Она отступила к стене, переводя дыхание, чувствуя, как подрагивают от напряжения руки.
– Спасибо, – сказала она. – Я бы сама не справилась.
Геннадий не ответил. Он стоял совсем рядом, глядя на результат работы. В маленькой комнате его фигура, казалось, занимала всё свободное пространство.
А потом всё произошло быстро. Его рука легла на её поясницу – широкая, тяжёлая ладонь, обжигающая сквозь тонкую ткань платья. Даша замерла. Рука медленно скользнула ниже, остановилась на ягодицах. Пальцы слегка сжались – собственнически, привычно.
  
И вдруг память подбросила картинку из прошлого. Та же рука, то же прикосновение – у горящего дома, в ту роковую ночь. Тогда она не придала этому значения, слишком оглушённая горем. Но сейчас…
Даша инстинктивно подалась вперёд, пытаясь уйти от этой руки, но Геннадий удержал её. Его дыхание участилось – она слышала это совсем рядом. Что происходит? Что она должна сделать?
– Геннадий Борисович, – начала Даша, но не успела договорить.
Он резко развернул её к себе лицом. Его глаза, обычно спокойные и непроницаемые, смотрели на неё с жадным блеском, которого она раньше не видела.
– Хватит ходить вокруг да около, – произнёс он глухо, и Даша почувствовала, как по спине прошёл холод. – Пора уже по-настоящему познакомиться.
И, не дожидаясь ответа, толкнул её на кровать. Даша упала на спину – старые пружины матраса прогнулись и заскрипели. Всё происходило слишком быстро. Геннадий навис над ней, пахнущий табаком и потом. Руки уже скользили по её телу, бесцеремонно задирая подол платья.
Даша хотела что-то сказать, но горло перехватило, и вместо слов вышел только хрип. Она попыталась отползти назад, но спиной упёрлась в стену, а он прижимал её своим весом, не давая двинуться.
– Тихо, тихо, – бормотал Геннадий, сопя ей в шею. – Не дёргайся. Все так делают.
Его руки уже забрались под платье, нащупали резинку трусиков, потянули вниз. Даша почувствовала, как ткань скользит по ногам. В голове билось одно: что происходит? Должна ли она сопротивляться?
Ведь Геннадий – по сути, уже жених. Деревня решила, председатель благословил. Так, наверное, и должно быть? Так мужчины показывают желание? Никто не рассказывал ей, как бывает. В школе были сухие уроки по анатомии, но ничего о настоящей жизни. Мать не успела объяснить.
Его пальцы, шершавые и горячие, скользнули между ног, и Даша вздрогнула от этого прикосновения – слишком настойчивого, слишком чужого. Неправильного? Или так и нужно? Она не знала.
– Да расслабься ты, – выдохнул Геннадий ей в ухо, и она уловила запах водки. Когда он успел выпить? – Первый раз всегда страшно. Потом привыкнешь.
Эти слова – «потом привыкнешь» – отозвались в ней особенной болью. Что-то личное, что-то принадлежащее только ей – а его, личного, и так было мало – и вот оно разрушалось прямо сейчас. Но другая часть сознания – воспитанная в послушании и благодарности – твердила: ты должна быть хорошей, ты должна отплатить, ты ведь знала, к чему всё идёт.
Геннадий уже возился с ремнём. Навалившись на неё, расстёгивал пуговицы, спускал брюки. Матрас под ними скрипел. Даша лежала, глядя в потолок, где расплывалось жёлтое пятно от лампочки. Каждое его движение казалось бесконечно долгим и одновременно слишком быстрым, чтобы осознать.
Его пальцы вернулись, развели ей ноги. Когда Геннадий с силой вошёл в неё, тело сопротивлялось, и она не смогла сдержать тихий болезненный стон.
– Потерпи, – процедил он сквозь зубы. – Сейчас легче будет.
Боль была резкой и неожиданной. Даша вцепилась пальцами в простыню, закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Тело Геннадия, горячее и давящее, прижимало её к кровати. Она чувствовала его внутри – чужеродное вторжение, от которого хотелось сжаться и исчезнуть, но деваться было некуда.
Он начал двигаться – резко, ритмично, с каждым толчком вжимая её в матрас. Даша закрыла глаза. Может, так и должно быть? Может, всем больно в первый раз? Должно стать лучше. Должно.
– Хорошая девочка, – бормотал Геннадий. – Хорошая…
Слова казались странными, неуместными. Даша не чувствовала себя ни хорошей, ни плохой – она почти не чувствовала себя в этот момент, наблюдая за происходящим будто со стороны.
Она попыталась сосредоточиться на чём-то другом – на звуках с улицы, на ощущении ткани под пальцами, на запахе старого дерева и сухих трав над кроватью. Но отвлечься от боли не удавалось.
Движения Геннадия становились быстрее и отрывистее. Дыхание перешло в хрипы, лицо покраснело, на лбу выступил пот. Он навалился на неё так, что стало трудно дышать. Что-то впивалось в спину – пуговица или складка простыни.
А потом он замер, издал глухой стон и обмяк, придавив её ещё сильнее. Несколько долгих секунд они лежали так: он – дыша ей в шею, она – глядя в потолок. Потом он откатился в сторону и начал поправлять одежду.
Даша лежала неподвижно, ощущая между ног влагу и пульсирующую боль. Ей хотелось свернуться и спрятаться, но Геннадий всё ещё был здесь, в её комнате, в её пространстве.
– Ну вот, – сказал он буднично, застёгивая ремень. – Не так уж и страшно, а?
Даша не ответила. Она медленно села, одёрнула платье, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и какого-то глухого стыда. Должна ли она стыдиться? Ведь так и положено между мужчиной и женщиной? Это любовь? Или просто расплата?
Геннадий окинул её взглядом – теперь уже будничным, спокойным.
– Я завтра зайду, крышу доделать надо, – сказал он, будто ничего не произошло. – А ты это… простынь замочи, запачкалась.
Даша посмотрела вниз. На простыне – кровь. Небольшое пятно, но яркое. Свидетельство того, что уже не изменить.
– Хорошо, – ответила она.
Геннадий кивнул, надел куртку. Напоследок задержал взгляд на комоде у окна.
– Хорошо комод поставили, – заметил он с удовлетворением. – Надо будет ещё тумбочку тебе сделать. Или у меня есть лишняя, можно принести.
И вышел. Его шаги простучали по коридору, скрипнула входная дверь, и Даша осталась одна.
Она долго сидела неподвижно, прислушиваясь к ощущениям в теле – к боли, к опустошённости, к влаге между ног. Потом медленно встала, поморщившись, и подошла к окну.
Темнело. В деревне зажигались редкие огни. Даша знала: завтра всё всем будет известно – не потому, что Геннадий расскажет, такие вещи не обсуждают открыто. Но все заметят перемену, проступившую близость. И будут кивать одобрительно: «Вот и хорошо, вот и славно». Мнюшкина пристроена.
Даша отошла от окна и медленно разделась. Аккуратно сложила платье, которое теперь казалось чужим. Налила в таз воды и начала осторожно обмываться, смывая следы чужого человека – его пот, его запах. Но ощущение чего-то непоправимо изменившегося смыть было невозможно.
«Так и должно быть, – повторяла она про себя. – Так и должно быть…»
Но что-то внутри – тихое, едва слышное – спрашивало: «А должно ли?»
 
Глава 3
 
Свадьба была назначена на конец сентября, когда даже самые поздние яблоки в саду Геннадия налились тяжестью, а листья на берёзах начали желтеть по краям. Даша стояла перед треснутым зеркалом в доме Никулихи в последний раз – с завтрашнего дня у неё будет другой дом, другое зеркало и другая жизнь. Простое белое платье, купленное в районном универмаге, сидело мешковато, будто подбиралось не на неё. Повернувшись боком, Даша разгладила складки на юбке, пытаясь увидеть в отражении невесту, но видела лишь испуганную девушку с бледным лицом и потухшими глазами.
В дверь постучали. На пороге возникла Лера – нарядная, с высокой причёской и в новом голубом платье.
  
– Ну что, невеста, готова? – она оглядела Дашу и поправила выбившуюся прядь из наспех сделанной причёски. – Красивая. Как куколка!
Даша лишь склонила голову. Горло сжалось от непрошеных слёз. Рядом с яркой, уверенной Лерой она казалась себе выцветшей, незаметной.
– Машина уже подъехала. Отец прислал колхозный уазик, весь лентами обмотали, – Лера взяла подругу за руки. – Не трясись ты так. Всё будет хорошо. Косилов – мужик основательный.