Здракомон

– Да, царство небесное, – кивнул Новиков. – Только Геннадий теперь один. А мужику одному тяжело: дом большой, хозяйство – всё запустит.
Он замолчал и посмотрел на Дашу. Она почувствовала, как жар приливает к щекам.
– Человек хороший, основательный, – продолжил председатель, словно рассуждая вслух. – К тебе всегда по-хорошему относился. Помнишь, крышу тебе прошлым летом перекрывал? Печку зимой переставлял, когда дымить начала.
  
Даша помнила и крышу, и печку. Геннадий часто помогал по хозяйству – молча, деловито, не ожидая благодарности. Но она всегда замечала то взгляд, задержавшийся дольше нужного, то случайное прикосновение руки.
– Помню, конечно, – тихо сказала она. – Он добрый…
– Вот-вот, – ободрился Новиков. – Добрый, работящий. И дом у него – не чета твоей избушке. Зарплата стабильная, а не копейки в школе.
Намёк стал явным. У Даши перехватило горло: деревня ждала от неё отдачи за годы заботы. Но так скоро и так откровенно – она не ожидала.
– Михаил Михайлович, вы… – начала она, но замолчала.
– Я не заставляю, Дарья, – поднял он руки. – Просто говорю: пора встать на ноги по-настоящему. Сколько можно здесь прозябать? А у Геннадия всё готово.
Даша молчала, сжимая край фартука. Всё внутри сопротивлялось.
– Я не силой тебя выдавать хочу, – смягчился председатель, видя её смятение. – Но подумать стоит. Деревня тебя кормила, поила, одевала. И я в том числе. Кто шифер в дождь нашёл, кто к стоматологу возил, когда зуб болел? Учебники, дрова…
Каждое слово ложилось на плечи как напоминание о том, чего нельзя вернуть.
– Я всё помню, Михаил Михайлович, – сказала Даша. – Всё до последней мелочи.
– Вот и хорошо, что помнишь, – кивнул он. – Значит, понимаешь: пора самой что-то решать. – А вот Лерка, – он кивнул в сторону окна, будто дочь могла пройти мимо прямо сейчас, – каждый день спрашивает, когда ты к нам зайдёшь. Соскучилась.
Даша почувствовала укол вины. Лера – её ровесница, дочь председателя, с самого пожара они не расставались: вместе в школу, вместе с уроками, вместе на лавочке семечки лузгать. Вчера забежала на пять минут, принесла новую ленту для волос – голубую, с мелкими цветочками.
– Может, мне тоже попробовать поступить? – неуверенно предложила Даша, меняя тему. – Я хорошо училась, Ольга Павловна говорила…
– И куда ты поедешь? – прервал Новиков. – На какие деньги? Общежитие, еда, одежда… А здесь – дом, хозяйство, человек проверенный. И Лерка рядом, вы же как сёстры.
Он посмотрел в окно, где стемнело окончательно, и тихо добавил:
– Подумай, Дарья. Никто не заставляет, но от людской доброты отворачиваться нехорошо.
Эти негромкие слова ранили сильнее любых криков. Даша молча опустила плечи и кивнула. Председатель удовлетворённо хмыкнул, встал и надел кепку.
– Ну и ладно, – сказал он. – Подумай, я Геннадию скажу, что ты не против. Он, думаю, сам заглянет.
Даша поднялась, чтобы проводить его, ноги не слушались, и мысли путались.
– Спасибо, что зашли, Михаил Михайлович, – сказала она привычно.
– Да что уж там, – махнул он. – Своих не бросаем. Доедай и ложись спать. Утро вечера мудренее.
Он вышел, тяжело ступая по скрипящим половицам. Дверь захлопнулась, и Даша осталась одна. Медленно села, посмотрела на тарелку с остывшей картошкой. Есть не хотелось.
Взгляд скользнул по комнате: занавески Клавдии Петровны, стол Михалыча – каждая вещь напоминала о чьей-то заботе и привязывала к этому месту всё крепче.
Даша подошла к окну. В темноте мерцали огни деревенских домов. Среди них – дом Геннадия, большой, с крепким хозяйством. Дом, где совсем недавно жила другая женщина…
Она прижала ладонь к холодному стеклу. Годы жизни взаймы – за кров, за еду, за одежду. И вот пришло время платить.
Ветер ударил в раму, и старое окно задребезжало. Даша отпрянула, лампа мигнула, отбросив на стены дрожащие тени…
Магазин «Меркурий» стоял на главной дороге Здракомонова, собирая вокруг себя деревенскую жизнь. Даша подошла к выщербленной скамейке у входа и остановилась, поправляя выбившуюся из-под платка прядь. Августовский воздух медленно остывал, становился прозрачным и чистым. Она пришла за солью и спичками, но теперь, сжимая в кармане мятые рубли, медлила у входа, наблюдая за редкими прохожими.
Закатный свет падал на пыльное окно магазина, сквозь которое виднелись стеллажи с товаром и грузная фигура продавщицы Нины Павловны – главного источника деревенских новостей. Внутри, Даша знала, пахло хлебом, подсолнечным маслом и дешёвыми конфетами на развес. В углу стояла бочка с квашеной капустой, а на прилавке – трёхлитровая банка с мутноватым рассолом, в котором плавали солёные огурцы.
Деревянное крыльцо «Меркурия» скрипнуло под чьими-то тяжёлыми шагами. Даша повернула голову и замерла. В дверном проёме показался Геннадий Косилов.
Он вышел из магазина, зажав в руке пачку «Явы». Двигался неторопливо, но точно – каждый жест имел цель, ничего лишнего. Постоял на крыльце, осматривая улицу спокойным, оценивающим взглядом человека, привыкшего всё держать под контролем. Низкое солнце подсветило его фигуру сзади, очертив широкий, плотный силуэт.
Даша невольно отступила в тень клёна, растущего у забора. Отсюда можно было рассмотреть его, не боясь быть замеченной. После разговора с председателем она видела Геннадия иначе – не просто соседа, помогавшего с хозяйством, а… кого? Будущего мужа? От этой мысли внутри всё сжалось.
Геннадий достал сигарету, постучал фильтром о ладонь – привычный, отточенный жест – и сунул в уголок рта. Чиркнула спичка, на мгновение высветив лицо: крупный нос с правильной переносицей, глубоко посаженные глаза под тяжёлыми бровями, плотно сжатые губы. Морщины на лбу и у глаз выдавали возраст – под сорок. Он затянулся, выпустил дым и направился вниз по ступенькам.
Геннадий был крепко сложен – широкие плечи под выцветшей рубашкой, сильные руки с крупными кистями и коротко стриженными ногтями. Невысокий, но его присутствие всегда чувствовалось. Люди, встречаясь с ним, невольно расступались, женщины поправляли платки, мужчины распрямляли плечи.
Даша наблюдала, как он двигается – размеренно, спокойно, словно отмеряя каждый шаг. Геннадий никогда не суетился, даже когда спешил – просто делал всё быстрее, сохраняя ту же точность движений. В деревне говорили: «Косилов как пойдёт, так земля под ним утрамбовывается». Так он и шёл сейчас – тяжело ступая, оставляя чёткие следы в дорожной пыли.
У края крыльца он неожиданно поднял голову и посмотрел прямо туда, где стояла Даша. Взгляд – внимательный, изучающий – остановился на её лице. Щёки обожгло, но она не отвела глаз. Геннадий смотрел несколько секунд, не выдавая эмоций, а потом коротко кивнул и двинулся вдоль улицы.
В этом кивке не было ни фамильярности, ни заигрывания – простое признание присутствия, как кивают знакомым. Но Даша почувствовала, как сердце застучало чаще. Изменился ли этот взгляд после разговора с председателем? Знал ли Геннадий о предложении Новикова?
Она провожала его глазами. Широкая спина, ровная походка, дым сигареты, тающий в воздухе. На другой стороне улицы старухи на лавочке переглянулись, закивали друг другу. Геннадий свернул за угол и скрылся из виду.
Даша постояла ещё немного, а потом решительно вошла в магазин. Нина Павловна встретила привычным «Чего тебе, девка?», но смотрела по-особенному – пристально, будто что-то знала. Даша купила соль, спички и неожиданно для себя – пряники. Захотелось сладкого, чтобы перебить внезапную горечь во рту.
Геннадий появился у её калитки через два дня. Даша увидела его из окна – он стоял, опершись на штакетник, и осматривал покосившийся забор. На плече – брезентовая сумка с инструментами, в руках – несколько новых досок. Не стучался, не звал – просто принялся за работу, выдёргивая расшатавшиеся гвозди, заменяя сгнившие доски. Руки двигались ловко, сноровисто – он знал, что делает.
  
Даша вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.