Эмма

Дома разложила специи по баночкам, плотно закрыла деревянной крышкой, чтобы их аромат не улетучился так быстро. Достала деревянную разделочную доску, бросила на нее кусок мяса. Впервые нужно справиться с этим кровавым монстром, но ничего. Я смогу овладеть этим искусством в совершенстве.
Играла незатейливая музыка, приятные мысли уносили далеко вперед, в наше сладкое совместное будущее со сворой детей. За окном темнело, и каждое мое движение становилось все увереннее и увереннее.
  
Я точно знала, что делаю, этот рецепт всегда был в моей голове. Не помню точно, почему я запомнила именно его, но руки знали, что делать, и я им верила.
Кусок за куском бросала мясо в растопленное масло, наблюдая, как оно мгновенно начинает покрываться золотистой корочкой.
Воздух густел, стал тяжелым. Было трудно дышать, открыла форточку, чтобы впустить немного свежего воздуха.
Вместе с вечером ко мне возвращалось желание снова выпить вина. Казалось, что во мне что-то перестает работать ровно после 19:00, была необходима алкогольная дозаправка. Совсем не преувеличиваю, это было ощутимо на физическом уровне. Мозг замедлялся, реакции притуплялись, и глоток красного вина мгновенно исправлял эту ситуацию. Так и сейчас. Все функции организма словно заблокировались, пока я не сделаю этот заветный глоток. И вот бокал уже в моих руках, хотя я обещала себе, что закончу с алкоголем. Но с другой стороны, почему бы и не отметить новый этап в моей жизни? Всего один бокал, и на этом поставлю точку.
Делаю первый небольшой, но жадный глоток. И вот мозг, который начал буксовать на месте, снова переключает передачи, и я с улыбкой возвращаюсь к плите.
Сбавила огонь, накрыла крышкой, пусть мясо томится, пока я готовлю соус. Бокал стоит рядом. Рука сама тянется к нему между движениями – не для опьянения, а для ритма, для поддержания этой новой, ясной частоты.
Ставлю глиняную пиалу на деревянный стол. Свет от огня играет на ее шероховатых боках. Беру густой йогурт. Выкладываю его медленно, наблюдая, как тяжелые белые волны ложатся на дно.
Чеснок не режу, а тру мелкой терке – в стружку, острую и прозрачную. Он тает в йогурте.
Сумах. Рассыпаю его как пыльцу – рубиновые крупинки ложатся на белизну легким румянцем. Теперь несколько крупинок зиры, растертых в ладонях. Их теплый чуть ореховый аромат поднимается в воздух. Он не перебивает, а лишь обнимает остальные запахи.
Капля оливкового масла – не для вкуса, а для мягкого бархатного блеска, она растекается золотистыми дорожками, соединяя все частицы воедино.
Последний штрих – несколько листиков мяты. Не резать, а порвать кончиками пальцев, чтобы высвободить сок, пахнувший утренней росой. Легко вдавливаю их в поверхность.
Соус готов. Так странно, казалось бы, просто еда, но даже с ней у меня получилось выстроить какие-то особые отношения. Вложить в этот соус нечто большее, чем…
Кровь прихлынула к вискам, резко запульсировав, сердце бешено колотится внутри. Я побежала к двери, быстро распахнула ее.
Никого. Там никого нет.
Я закусила губу, сдерживаю слезы, проглатывая горький осадок. Я не придумываю это состояние, просто я так хочу, чтобы Он постучал в эту дверь.
Налила бокал вина, помешиваю мясо, пытаясь замедлить дыхание и прогнать разочарование, которое пыталось пробраться в мой разум.
– Все будет хорошо, – делаю глоток вина, убираю волосы за ухо, громко вдыхаю, – Что у нас дальше по плану? Мясо, пора вернуться к мясу.
Открыла крышку, горячий пар окутал меня, вдыхаю аромат, мысленно перебирая все ступени рецепта, но эти воспоминания, как сломанный телевизор, сквозь них через серое шипение пробиваются отголоски моей утраченной любви.
Я добавила немного воды в кастрюлю, закрыла крышкой, пусть мясо еще немного томится. Махнула рукой, потрясла головой, пытаясь стряхнуть с себя эти мысли.
Все тело похолодело, ноги окаменели, я взяла бокал в руки и медленно посеменила к дивану. Получается, если Он оставил меня, значит в его голове появилась мысль, что Он может полюбить другую?
То есть Он будет пробовать искать другую женщину? Эта женщина будет трогать моего мужчину?
Я скорежилась от боли, закурила сигарету, стряхиваю пепел прямо на пол.
Физически со мной ничего не происходит, но внутри острая, практически невыносимая боль.
Снова увидела картину, как другая женщина прикасается к Нему. Я нервно хихикнула, но не смогла прогнать эту мысль, наоборот она стала ярче, громче. Я увидела, как Он раздевает ее, нежно целует плечо.
Я опустошила бокал, сделала несколько затяжек, походила по комнате, пытаясь прогнать эти мысли и вернуться в то состояние, где я буквально десять минут назад пылала жизнью и все казалось таким волшебным.
Получается, что Он отказался от моего ребенка. От нашего ребенка. Он посчитал, что мы не те люди, с которыми Он хотел бы продолжить свою жизнь. Решил, что лучше найдет. А я после этого учусь готовить Ему мясо?
Может, это алкоголь, а может, в ту дверь стучалась горькая правда, и я впустила ее?
Я впилась пальцами в волосы, сжимая пряди волос в кулаки – будто физическая боль сможет прекратить ту, что разрывает изнутри. Ногти врезаются в кожу головы, но мысли не останавливаются. Наоборот, крутятся быстрее и громче, превращаясь в бесконечный поток обрывков фраз, воспоминаний, вопросов без ответов.
Тяну волосы сильнее, до жгучего онемения, до слез, выступающих в уголках глаз. Может, если дернуть еще резче – все внутри замрет? Может, если сжать голову руками, как тисками, мысли раздавятся и оставят меня в покое? Но нет, они только глубже въедаются, как занозы.
Сжимаю веки, стискиваю зубы и издаю тихий стон.
Внутри отстукивает, как на печатной машинке, четкое понимание – Он осознанно оставил меня.
Этап 5. Депрессия.
Депрессия – это не грусть. Грусть имеет форму, края и дно. В грусти можно утонуть, но из нее можно вынырнуть.
Депрессия – это бесформенность. Это когда пространство внутри тебя теряет все координаты. Исчезает верх и низ, прошлое и будущее. Остается лишь бесконечное, плоское, безвоздушное «сейчас», которое длится вечно. Это когда память выдает архивные справки. Ты знаешь, что был счастлив, но не чувствуешь этого.
Депрессия – это тихий апокалипсис личности. Не взрыв, а испарение. Не разрушение стен, а медленное осыпание краски. И пыль такая мелкая, серая, въедливая. Она лежит толстым слоем на всех вещах в комнате и на мыслях в голове, она даже забивается под ногти. Она оседает в легких тяжелым грузом.
И самое жесткое в депрессии – это экзистенциальная правота, которой она дышит. Она не лжет. Она обнажает самый голый, неприкрытый факт – «Мы одни».
Смотрела в пустоту, громко выдыхая – ни стресс, ни печаль, ни тоску, а какое-то странное чувство, которому не могу дать название. Нет желания, нет смысла, нет сил, энергии. Ты ничего не видишь вокруг себя и нет ничего, что могло бы завладеть твоим вниманием. Пожалуй, это самое худшее состояние, в котором я когда-либо находилась.
Я лежала на диване в прострации чувств без названий, в полном тотальном отсутствии всего.
Раньше я думала, что люди выдумывают эту самую депрессию, но теперь понимаю, что она существует. И это страшное место, потому что в нем с самого утра пробивались мысли закончить свой путь. Просто закрыть глаза и больше никогда их не открывать. И в этом состоянии эта мысль не кажется чудовищной, она кажется единственно верной. Она не пугает, а приносит странное ледяное успокоение.
Я понимала, что это край. Моя личность полностью разрушена.
Это не крик отчаяния – отчаяние – это еще чувство, в нем есть жар, в нем есть энергия. Это тихое – обреченное признание гибели моей души.
  
Долго смотрела в потолок, не шелохнувшись. Я хотела умереть. Да. И это не потому, что Он ушел и я не могу без него жить. Просто все то, что вызывало во мне трепет, в итоге убило меня и привело вот в это самое место, где нет ничего. Я не сразу в нем оказалась, я честно боролась. Что только не делала, что только не предпринимала, но ничего больше не смогло вызвать во мне интерес и повлечь за собой. Я ни в чем не видела смысла.