Призрак в Монте-Карло

— Могу ли я чем-нибудь помочь, мадемуазель?
— Нет, спасибо, месье.
— Наверное, друзья, которые должны были встречать вас, задержались?
— Меня никто не должен встречать.
— Да? Значит, мадемуазель хорошо знает Париж?
— Нет.
— Но… но… молодой даме опасно так поздно ходить по городу. Позвольте проводить вас туда, где вы собираетесь остановиться.
— Я не знаю, где мне остановиться.
  
Ей было приятно услышать в его словах сочувствие. Тогда Эмили еще не знала, что в этом заключалась его работа — заговаривать с молоденькими девушками, одиноко стоящими на вокзале. Просто из-за тусклого освещения он не сразу разобрался, что она гораздо старше, чем ему показалось вначале. Однако он продолжил разговор. Эмили честно сообщила ему, что приехала из Бретани искать работу.
— Вы умеете готовить? — спросил он.
— По крестьянским меркам — да, — ответила она. — По парижским — не знаю.
Ему понравился четкий, не лишенный юмора ответ.
— По счастливой случайности я могу предложить вам работу, — сказал он, — так как мне самому требуется экономка.
Потом уже Эмили поняла, что он обладал удивительной способностью пробуждать в своих жертвах искренность и пользовался их доверием, а тогда она без всяких сомнений и угрызений совести отправилась с вокзала к нему домой. И только через две недели она обнаружила, что обязанности экономки включают в себя и личные отношения с хозяином, а еще позже она поняла, что представляет для Леона особый интерес.
Французы редко объединяют дело и удовольствие, а так как работа Леона была связана с женщинами и с их привлекательностью, он был совершенно невосприимчив к их чарам. Но, как выяснила через несколько лет Эмили, темпераментный мужчина — это очень утомительно, так как невозможно предугадать, что ему взбредет в голову в следующее мгновение.
Сам Леон Блюэ, занятый предоставлением удовольствий и развлечений другим мужчинам, редко предавался им сам. Несмотря на добродушный вид, который подчеркивался крупным телосложением, в его характере, как это ни странно, было очень много женского. Ему нравилось, когда им командовала женщина. Ее резкие окрики возбуждали его сильнее, чем ласковые слова. Женщина была для него желанна, когда ее глаза темнели от гнева, когда она вся кипела от злости, ее голос гремел, а тело было напряжено.
Эмили с трудом поверила своим глазам, когда обнаружила, что Леона привлекают ее грубость и полное презрение, которые она испытывала к нему чуть ли не с первого дня работы у него. Ее благодарности за то, что он дал ей пристанище и возможность зарабатывать себе на хлеб по приезде в Париж, хватило до того момента, пока она не увидела, в каком беспорядке содержится его дом и во что его превратила постоянно меняющаяся прислуга.
Начать с того, что в доме была грязь. Дом должен быть чистым — чуть ли не с пеленок поучала свою дочь Мари Ригад. Эмили пришлось мыть, чистить, стирать и убирать до тех пор, пока все вокруг не засверкало и в доме не установился свежий запах мыла и пчелиного воска.
Пока Эмили работала, ее почтительное отношение к хозяину исчезало вместе с грязью. «Пусть он выглядит преуспевающим, — думала она, — но он не может быть хорошим дельцом, если доводит свой дом до такого состояния». Она всегда прямо высказывала свое мнение, поэтому, когда как-то раз Леон Блюэ пришел на обед, она все выложила ему. Вскоре она устраивала так называемые «выговоры» ежедневно, когда он приходил домой.
К ее удивлению, он не сделал попытки остановить ее, казалось, ему нравились ее едкие замечания, он наслаждался ее недовольством, он стал все больше и больше стремиться к ее обществу. До ее появления он обычно обедал в ресторане, но теперь он стал приходить домой, объясняя это тем, что ему надо быть на работе не раньше семи вечера.
Эмили особо не интересовалась, чем он занимается. Раз он платит ей, какая разница, где он достает деньги. Когда он рассказал ей все, она просто пожала плечами. Новость ни удивила, ни ужаснула ее. Если на свете существуют мужчины, их вкусы надо удовлетворять, считала Эмили, хотя подобные мысли никоим образом не влияли на ее и так невысокое мнение о мужской половине человечества.
Предложения, которые делал ей Леон, относились к совершенно иной категории.
— Вам незачем так разговаривать со мной, — сказала она. — Мужчины мне не нужны. Я их ненавижу! Мой отец был английским аристократом, он сделал много хорошего моей матери. Я ни разу не видела мужчины, ради которого стоило бы пошевелить хотя бы пальцем, меня воспитали так, что мужчины должны относиться ко мне с уважением. Я не намерена терпеть другое отношение к себе, и если вы продолжаете настаивать, я лучше подыщу себе другую работу.
К ее полному изумлению, Леон Блюэ предложил ей выйти за него замуж. Она была так поражена, что сразу не отказала. Пока она колебалась, он рассказал ей еще кое о чем, что значительно усилило ее колебания. Он рассказал ей, сколько он стоит.
До сих пор Эмили не считала его богатым, хотя, по ее мнению, он был достаточно состоятельным мужчиной, однако названные суммы, которые, как она узнала, он вкладывал в принадлежащие ему заведения, и размеры его кредита в банке показались ей астрономическими. Его недельный доход был намного больше того, на что семейство Ригад ухитрялось существовать целый год на ферме в Бретани.
Эмили поколебалась — и сдалась. Она вышла замуж за Леона Блюэ, вышла потому, что он мог платить за обучение Мистраль. Замужество, считала она, даст ей возможность безбедно жить до тех пор, пока девочка вырастет. К тому же у нее появилась возможность откладывать деньги. Леон немолод. Когда он умрет, она останется вдовой со значительным состоянием.
Но он обманул ее. Первая часть договора была полностью выполнена: он платил за обучение Мистраль, а Эмили жила безбедно. Но когда Леон умер, Эмили обнаружила, что почти все свое состояние он оставил своему племяннику, молодому человеку, к которому он был очень привязан. Эмили же достался их дом в Париже и заведение «Дом 5 по Рю де Руа».
Она так и не смогла понять, пошутил ли Леон, оставив ей это заведение, или решил таким способом восполнить отсутствие наследства. Он всегда считал это заведение самым доходным и уделял ему все свое внимание. Однако ему было прекрасно известно ее мнение на этот счет, он знал, что она ни разу не проявила ни малейшего интереса к тому, какой доход оно дает. Завещать это заведение ей, сделав его единственным источником ее существования после пяти лет совместной жизни, — было ничем иным, как намеренным оскорблением.
Эмили не сразу осознала, как смерть Леона повлияла на ее жизнь. Когда она через три дня после похорон отправилась к поверенному, она уже знала содержание завещания и была готова к тому, что придется немного сократить свои расходы. После того как поверенный сообщил ей о стоимости дома, в котором она жила, обратив особое внимание на то, что, раз дом находится в непрестижной части города, ей будет трудно выгодно его продать, она заговорила о «Доме 5 по Рю де Руа».
— Я продам его, — сказала она. — Сколько, по-вашему, он может стоить?
Водрузив на нос очки, поверенный углубился в лежавшие на столе бумаги.
— Я позволил себе предположить, что ваше решение будет именно таковым, поэтому навел некоторые справки. Думаю, вы можете получить десять тысяч франков.
— Десять тысяч! — почти закричала Эмили. — И все?
— Все, мадам, это разумная цена. Как мне сообщили сведущие в этом деле люди, в последние годы дела в заведении шли не так хорошо, как раньше. Месье Блюэ стал уделять ему меньше внимания. Клиентура, которая была достаточно высокого класса, значительно поредела. Может быть, мода изменилась. Подобные заведения могут процветать, а потом приходить в упадок, и никто не знает, как вы понимаете, почему очень известный дом свиданий в один прекрасный день становится непопулярным.
  
— Десять тысяч франков! — бормотала Эмили. — Как я смогу жить на эти деньги? Если это все, что у меня осталось…