Порченая (СИ)

Подол платья задирается вверх, я спиной вжимаются в стол так, что лопаткам становится больно. Между разведенными коленями наваливается тяжелое мужское тело. Его эрекция такая же каменная как и все остальные мышцы.
Ослабевшими руками пробую оторвать голову мужчины, который не целует. Пожирает.
— Не надо, не делай этого, — сипло выдыхаю в последней попытке до него достучаться. — Ты же сам потом пожалеешь...
  
На какой-то миг он замирает. Упирается на локоть, дышит мне в висок. Рвано, надсадно.
Не знаю, кто выбрал его орудием — это совпадение или чья-то злобная месть — что бы ни было, все это слишком жестоко. Даже больше по отношению к нему.
Или меня тоже выбрали?
Хочется плакать, но даже на это сил нет. Откуда-то я понимаю, что он меня не слышит.
И оказываюсь права. Если и слышал, то уже снова провалился в свою темную бездну.
— Моя, — хрипло выдыхает.
Меня не надо держать, у меня совсем не осталось сил, чтобы вырываться. Ноги и руки будто ватные, голова в тумане. Но он все равно держит одной рукой, а второй расстегивает ремень.
Последнее, что я слышу, как рвется ткань белья. Боль, пронизывающая снизу, не сравнима с тем как печет в груди.
За себя. За него. За нес.
Нас просто принесли в жертву. Только чему и для чего?
...Прихожу в себя от холода. Зубы стучат, не могу остановиться.
Приподнимаю голову, оглядываюсь. Я лежу, свернувшись клубком на столе. Платье по подолу разорвано, между ног ноет и жжет.
Надо мной стоит Энцо и смотрит с ухмылкой. За ним еще кто-то, но мне не видно, сплошь размытые и размазанные силуэты.
— И зачем мне теперь такая невеста, отец? — спрашивает насмешливо. — Она же порченая.
И я возвращаюсь обратно в спасительную темноту.
  
Глава 2
 
Максим
Мои веки будто склеены суперклеем. Засохшим, который больно тянет кожу при малейшей попытке их открыть. Глаза режет, словно в них засыпан песок. Или битое стекло.
Пробую пошевелить рукой — хер. Ни ладонью не могу, ни пальцами.
Конечности налиты свинцом и лежат безвольными колодами.
Грудь сдавило, словно на нее навалили бетонную плиту. Причем еще так сверху аккуратно притоптали.
Эта тяжесть ровная, давящая. Я вроде как и дышу, только воздуха пиздец мало. Каждый вдох — как под прессом.
Хочу повернуть голову — тоже хер. Внутри сплошной гул. Периодически перед глазами вспыхивает яркая вспышка света. Но я не понимаю, это снаружи или внутри.
Наверное внутри, потому что вспышки перемежаются видениями.
Одно из них — Катя в свадебном платье.
И привидится же такое.
Хочется потереть руками глаза, но не могу их поднять.
Сука. Не могу и все.
Откуда ей здесь взяться? Девочке из моей детской влюбленности. Еще и в свадебном платье.
Надеюсь, она не приедет на свадьбу Энцо, на которой мы, наконец, покончим с блядскими Джардино. Этими убийцами и отморозками.
Моими личными врагами.
Я долго не мог поверить, что Катя принадлежит этой своре ссыкливых шакалов Джардино. Надеялся, что это ошибка. Или быть может она какой-нибудь подкидыш.
Оказалось, не подкидыш. Ее мать настоящая Джардино. Дочь Федерико, кузена нынешнего дона Гаэтано. Он был законным наследником, но их вместе с отцом наши сумели взорвали в машине. Федерико так и не успел стал доном, им стал Гаэтано.
Редкая мразь. Я с удовольствием лично размажу ублюдка по стенкам особняка, когда они завтра явятся на свадьбу нашего Энцо.
В ловушку, которую мы им устроим.
Наши отлично придумали. Для начала развели сопли о том, что пора прекращать вражду. Как будто мы ее начинали.
Потом намекнули, мол, у вас товар, у нас купец. Хотя какой там у них товар.
Мы всех перебрали, кого они могут предложить Энцо.
Дочки их капо — шлюшки, выстроившиеся в очередь у кабинета специалиста по гименопластике. Но Энцо сказал, в итоге кого-то нашли.
Завтра у кого-то знатно полыхнет под задницей, давно уже пора встряхнуть Джардино.
Только не пойму, почему мне так херово.
И почему перед глазами упорно встает Катя. В свадебном платье.
Я ее целую, она так охуенно пахнет. Только она меня боится. Боится и отталкивает.
Почему тогда я к ней лезу?
Что за хуйня?
Мне надо заставить себя встать, пойти на пробежку. Иначе я буду завтра не в форме. Я подведу наших. Они без меня надерут задницу Джардино...
— Массимо! Массимо, малыш! Открой глаза!
Херасе малыш. Девяносто килограммов мышечной массы!
Крестный походу шутит.
— М-м-ммм...
Хочу сказать, но не могу разлепить губы. Вместо слов из гортани вырывается лишь какое-то невразумительное мычание.
И язык с трудом ворочается. Он заполняет весь рот, я не могу им пошевелить. Ко всему прочему во рту сухо как в Сахаре.
— Пить...
— Что с тобой, Массимо? — голос крестного приближается, значит он надо мной наклонился. — Открой глаза, посмотри на меня.
— Не трогайте его, дон, — а это другой голос, незнакомый. — Парень явно под воздействием сильнодействующего препарата.
Губы смачиваются влажной тканью, которая пахнет антисептиком. Но мне мало, и я обиженно мычу.
— Какого препарата, этого не может быть. Массимо даже не курит, — голос крестного звучит раздражительно.
— И тем не менее, — другой голос возражает с уверенностью, — анализ покажет.
— Да, конечно, — крестный понижает тон, — только я бы не хотел, чтобы результаты увидел кто-то еще. Включая самого Массимо.
— Разумеется, дон, — отвечает незнакомец. — Пока я рекомендую ему сон и еще пить много жидкости для вывода из организма токсинов.
Делаю еще одно усилие и все-таки получается разлепить глаза.
Надо мной знакомый потолок, значит я дома, в своей комнате. В нашем с матерью деревенском доме. Значит дон Марко приехал к нам домой?
А вот и он, стоит у окна, уперевшись руками в подоконник. Один, без собеседника.
Хочу приподняться на локте, но сил нет совсем.
Как я завтра буду ебашить Джардино?
Хочу позвать крестного, но из груди вырывается хрип, переходящий в рык.
Крестный оборачивается.
— Массимо! — бросается ко мне. — Ты пришел в себя?
— Ч-ч-что... со мной?
— Ты правда ничего не помнишь? — дон Фальцоне аккуратно садится на край кровати. — Совсем ничего?
— А... что? Ч-ч-то я должен... п-п-помнить? — каждое слово приходится перекатывать во рту как орех.
Я и так заикаюсь после контузии, а теперь ни слова из себя вытолкнуть не могу.
И еще сухо. Во рту пиздец как сухо. Везде сухо — в горле, под веками.
Даже когда боевиков по пустыне гоняли, так сухо не было.
— Ты сорвался. На свадьбе, — осторожно говорит крестный. И я распахиваю глаза.
Стоять бояться. Какой свадьбе?
Поворачиваю голову, пробую привстать на локте.
— К-к-какой с-с-свадь-бе?
— Ляг и успокойся, — крестный пробует уложить меня обратно. — Сегодня была свадьба Энцо и Катарины Джардино. Как мы и планировали. Но ты почему-то сорвался и перестал себя контролировать. Что произошло, Массимо? Ты что-то принимал? Что-то пил? Где ты был?
— Сегодня? — переспрашиваю. — Разве не завтра? Свадьба должна быть завтра.
— Массимо, сынок, скажи, ты что-то пил? Ты знаешь, мне ты можешь сказать правду, — крестный кладет руку мне на ладонь. — Я люблю тебя как сына.
Морщу лоб, силясь вспомнить.
— Ничего я не пил, дон. Только чай и воду. Я зашел в особняк, меня позвала донна Луиза, и мы с ней пили чай. А потом я ничего не помню.
Дон Марко меняется в лице.
— Донна Луиза? Ты был у донны? Черт... Массимо, — он трет лицо, — я могу тебя попросить никому об этом не говорить?
— Конечно, крестный. А почему? Что случилось?
— Ничего, сынок. Все хорошо. Ты лежи, отдыхай. Я скажу твоей маме, чтобы дала тебе пить.
  
Он хлопает меня по руке, резко встает и уходит. Я падаю обратно на подушку, будто плыву в воздухе.
Дышать уже легче, вдыхаю полной грудью.