Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)

Он встал, и стул с грохотом отъехал назад. Белозёров смотрел на это с растущим изумлением. За пятнадцать лет знакомства он ни разу не видел Мокрицына в таком состоянии.
— Вчера этот мальчишка, этот повар… — Судья задыхался от злости, слова лезли из него рвано, без привычной тягучести. — Он смотрел мне в глаза, Еремей. Смотрел и отказывал. Знаешь почему?
— Потому что он наглый щенок, который…
  
— Потому что он знает! — Мокрицын ткнул пальцем в сторону Белозёрова. — Он знает, чья подпись стоит под теми пенями! Знает, кто превратил долг в две тысячи! Я, Еремей! Я — по твоей просьбе!
Белозёров открыл рот, чтобы возразить, но Судья уже не слушал.
— Я пошёл у тебя на поводу. Подписал эти чёртовы проценты. И из-за этого… — голос его дрогнул, — из-за этого я вчера остался без места в «Веверине». Я стал врагом человеку, который готовит как бог!
— Да какая разница, как он готовит⁈ — Белозёров тоже повысил голос. — Это деньги, Игнат! Просто деньги!
— Для тебя — деньги! — Мокрицын навис над столом, упираясь в него кулаками. Лицо его побагровело до свекольного оттенка. — А для меня — жизнь! Ты хоть понимаешь, что я чувствовал сегодня утром? Когда сел за эту… — он с отвращением махнул на тарелку с остывшей овсянкой, — за эту солому, после того как вчера пробовал настоящую еду⁈
— Игнат…
— Я хочу когда-нибудь поесть в этом «Веверине»! — Судья почти кричал. — Хочу получить эту чёртову чёрную метку! Хочу, чтобы меня пускали туда как гостя, а не как врага!
Белозёров смотрел на него молча. В голове не укладывалось: городской судья, взрослый человек, серьёзный чиновник — истерит из-за еды. Из-за какого-то супа и паштета.
— А теперь ты хочешь, чтобы я добил его окончательно, — Мокрицын выпрямился, тяжело дыша. — Чтобы поставил свою подпись и похоронил последний шанс попасть за его стол вместе с остальными уважаемыми людьми, которые точно туда попадут, потому что они не душили Александра!
— Ты преувеличиваешь. Всё можно замять, договориться…
— С этим? — Судья горько рассмеялся. — Ты его не знаешь, Еремей. Я видел его глаза. Он не из тех, кто прощает и забывает. Он помнит и он ждёт.
Белозёров молчал. Впервые за долгие годы он не знал, что сказать. Мокрицын — его карманный судья, послушный инструмент, который подписывал всё, что требовалось — стоял перед ним и отказывался. Из-за еды. Из-за мечты когда-нибудь попасть в трактир.
Мир сошёл с ума, — подумал он.
— Я не буду больше твоим кистенём, Еремей, — Судья говорил уже тише, но твёрже. — Хватит. С меня довольно.
Мокрицын взял со стола приказ о досрочном погашении.
Белозёров смотрел, как толстые пальцы Судьи сминают бумагу — ту самую бумагу, которую он вёз через полгорода, которую составлял лично, подбирая формулировки. Смотрел, как Мокрицын рвёт её пополам, потом ещё раз, и ещё, с каким-то мрачным удовлетворением.
Клочки посыпались на пол, на остывшую овсянку, на скомканную салфетку.
— Игнат… — начал Белозёров.
— Срок — по векселю, — отрезал Судья. Голос его снова стал медленным и тягучим, но теперь в нём звенела сталь. — Восемь дней. Ни часом меньше.
— Ты понимаешь, что делаешь?
— Прекрасно понимаю… — Мокрицын обошёл стол и остановился в двух шагах от Белозёрова. Они были почти одного роста, но сейчас Судья казался выше — от злости, решимости, от чего-то ещё, чему Белозёров не мог подобрать названия. — И вот что я тебе скажу, Еремей Захарович. Если твои приставы сунутся к «Гусю» раньше срока без моего ведома… — он сделал паузу, — я об этом узнаю. И тогда уже не повар станет твоей главной проблемой.
Белозёров стиснул зубы. Угроза была прозрачной: Мокрицын сидел на своём месте пятнадцать лет и знал о делах Гильдии достаточно, чтобы утопить половину её членов. До сих пор это знание работало в обе стороны — гарантия взаимного молчания. Но если Судья решит заговорить…
— Ты пожалеешь об этом, — сказал Белозёров тихо.
— Возможно… — Мокрицын пожал плечами. — А возможно, впервые за много лет я сделал что-то правильное.
Он поднял руку и указал на дверь. Жест был красноречивее любых слов.
Белозёров не двигался. Смотрел на человека, которого считал своим инструментом, и пытался понять, когда именно всё пошло не так. Когда послушная лошадь превратилась в упрямого осла, готового лягнуть хозяина.
Из-за еды, — стучало в голове. — Из-за проклятой еды.
— Вон, — сказал Мокрицын. Одно слово, короткое и окончательное.
Белозёров встали привычными жестами, которые помогали собраться, одёрнул камзол, поправил манжеты. Посмотрел на клочки разорванного приказа у своих ног.
— Это ошибка, Игнат Савельевич.
— Может быть… — Судья уже отвернулся, направляясь к окну. — Дорогу найдёшь сам.
Белозёров вышел из столовой, прошёл через пустую прихожую и оказался на крыльце. Морозный воздух ударил в лицо, но не остудил бушевавшую внутри ярость.
Кучер вскочил с козел, распахнул дверцу кареты. Белозёров забрался внутрь и откинулся на спинку сиденья.
Восемь дней у меня еще есть.
* * *
Ребятушки. Забыл написать, что перехожу на выкладку через день до конца тома. Нужно продумать историю.
Так что завтра главы не будет. Будет послезавтра.
  
Глава 19
 
Кухня «Золотого Гуся» встретила меня тишиной.
Я закрыл за собой дверь и постоял несколько секунд, привыкая к темноте. Пахло остывшим жиром, углями и чем-то пряным — Матвей оставил сушиться травы над печью. Обычные запахи, знакомые и почти домашние. Странно было думать, что час назад я стоял в логове речного бандита, обсуждая сделку.
Я зажёг свечи — три штуки, расставил треугольником вокруг рабочего стола. Пламя заплясало, отбрасывая длинные тени на стены. Медные кастрюли заблестели тусклым золотом. Кухня преобразилась, стала похожа на алхимическую лабораторию.
Впрочем, так оно и было. Сегодня ночью здесь будет твориться алхимия.
Я снял тулуп, повесил на крючок у двери. Белый китель остался на мне — всё ещё чистый после драки с Мясником. Я расстегнул верхние пуговицы, закатал рукава до локтей.
Потом достал из сумки ингредиенты и разложил их на столе.
Первым лёг маленький флакон тёмного стекла. Яд гадюки — пять капель смерти, запечатанных сургучом. Я купил его у знахарки на окраине Слободки. Старуха содрала с меня три серебряных и долго смотрела вслед, бормоча что-то о дураках, которые играют с огнём.
Она была права. Яд гадюки в неумелых руках убивал быстро. В умелых — становился лекарством, способным расслабить самые упрямые мышцы, унять самую сильную дрожь. Грань между первым и вторым была тоньше волоса.
Рядом с флаконом я положил скрюченный, узловатый корень, похожий на фигурку человечка. Золотой корень, женьшень, корень жизни — у него было много имён, и все они означали одно — концентрированную силу, способную поднять умирающего с постели, вдохнуть жизнь в угасающее тело.
И наконец поставил на стол шкатулку. Пыльную, с потускневшими медными уголками, купленную час назад у речного бандита за сумму, от которой кружилась голова.
Я открыл крышку и посмотрел на содержимое.
Каменное масло лежало на бархатной подкладке — желтовато-белый полупрозрачный кусок с тонкими прожилками. Пахло горьковато и свежо. На вид — ничего особенного, застывшая смола или воск. На деле — редчайший ингредиент, который везли из северных гор, из пещер.
Две тысячи серебром. Столько стоила эта невзрачная субстанция.
Щука записал сумму в свою книгу, и теперь она висела над моей головой рядом с долгом по векселю. Две тысячи Кирилла плюс две тысячи Щуки — четыре тысячи серебром.
  
Ладно, — сказал я себе. — Деньги — потом. Сначала — работа.
Я отошёл к печи и проверил угли. Жар ещё держался, красноватое свечение пробивалось сквозь решётку. Подбросил пару поленьев, подождал, пока займутся. Для эликсира нужен ровный, стабильный огонь — не слишком сильный, не слишком слабый. Как для хорошего соуса.