Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)

Война закончилась. Он вернулся домой не героем — героями стали те, кто махал оружием. Он вернулся с пониманием и связями. С записями, полными имён людей, которые были ему должны. Умением делать так, чтобы всем хватало — и чтобы он не оставался внакладе.
Купечество далось легко. Политика — чуть сложнее, но он справился. И вот двенадцать лет назад он стал Посадником.
И теперь какой-то повар напоминает мне о молодости.
  
Михаил Игнатьевич снова усмехнулся. Было в этом Александре что-то… знакомое. Та же хватка. Способность видеть на три хода вперёд и дерзость человека, которому нечего терять.
Или есть что терять, но он готов рискнуть.
Карета миновала площадь и покатила по Длинной улице. До дома оставалось минут десять. Михаил Игнатьевич прикрыл глаза снова, но уже не от усталости — от необходимости сосредоточиться.
Итак. Расклад.
Белозёров — жирный кот, который обнаглел. Его Гильдия душит город, выжимает соки из каждого ремесленника и торговца. Формально — всё законно. Фактически — монополия, которая платит Посаднику всё меньше налогов и требует всё больше уступок.
Михаил Игнатьевич терпел. Терпел, потому что Гильдия — это стабильность. Ссориться с Белозёровым означает войну, а война плоха для торговли. Потому что у него не было инструмента, чтобы поставить Еремея на место.
А теперь, кажется, есть.
Повар. Безродный мальчишка, который объявил войну Гильдии. Связался с Угрюмым — а Угрюмый контролирует Слободку. Который накормил элиту города так, что даже Зотова улыбалась. Не побоялся отказать Елизарову — Елизарову! — в его требовании.
Голодный и злой, — подумал Посадник. — Именно то, что нужно.
Белозёров наверняка уже знает об успехе ужина и злится своей расчетливой злостью, которая опасна сама по себе. Он ударит. Обязательно ударит, потому что не умеет иначе. Судья, проверки, блокада поставщиков — арсенал у него богатый.
Вопрос в том, выживет ли повар под этим ударом.
Если выживет — значит, годится и можно вкладываться. Значит, появился инструмент, которым можно кусать Гильдию за пятки, не пачкая собственных рук.
Если не выживет — что ж, одним амбициозным дураком меньше. Город не заметит.
Марья Дмитриевна шевельнулась напротив, открыла глаза:
— Михаил, ты не спишь?
— Думаю.
— О поваре? — она всегда была проницательной. — Тебе понравилось.
— Еда понравилась, — уклончиво ответил он.
— Еда была чудесной, но ты смотрел не на еду. Ты смотрел на него.
Михаил Игнатьевич промолчал. Жена знала его слишком хорошо.
— Он опасен, — сказала Марья негромко. — Такие люди всегда опасны. Они не знают своего места.
— Может быть, а может, именно такие люди меняют места для всех остальных.
Она покачала головой, но спорить не стала. За окном показались ворота особняка — кованые, с гербом города, освещённые факелами.
Карета остановилась. Слуга распахнул дверцу, подал руку Марье Дмитриевне.
Михаил Игнатьевич вышел последним. Постоял секунду, глядя на небо — чёрное, усыпанное звёздами и такое бесконечное. Где-то там, в городе, молодой повар праздновал свою маленькую победу. Или уже готовился к следующему бою — с такими людьми никогда не знаешь.
Давай, мальчик, — подумал Посадник, поднимаясь по ступеням. — Удиви меня ещё раз. Покажи, что ты стоишь моего внимания.
Дверь особняка закрылась за ним.
Город спал, не зная, что над ним сошлись три силы: жадность Гильдии, расчёт власти и дерзость человека, которому нечего терять.
Утро покажет, кто окажется сильнее.
  
Глава 13
 
Слободка встретила меня шумом.
Я свернул с главной улицы в переулок, ведущий к «Веверину» и ещё издали услышал стук топоров, крики рабочих. Живой, деловитый гул, который для моего уха звучал слаще любой музыки.
Утро выдалось морозным и ясным. Солнце едва поднялось над крышами, окрашивая снег в розовато-золотой цвет. Изо рта вырывался пар, щёки пощипывало — а мне было хорошо. Тело ныло после бессонной ночи в «Гусе», глаза слипались, но внутри горел тот особый огонь, который появляется только после победы.
Вчера мы справились. Сегодня — новый бой.
За поворотом открылась стройплощадка, и я остановился, разглядывая.
«Веверин» менялся. Фасад преображался, как и внутренности.
А людей… людей было много. Я насчитал минимум сорок человек, снующих по двору и внутри здания. Мужчины таскали доски и бревна, женщины выносили мусор в корзинах, даже дети — Сенька мелькнул в толпе — бегали с вёдрами воды.
Слободка работает, — подумал я.
У ворот стояла телега, гружённая чем-то массивным, укрытым рогожей. Рядом возился Степан. Увидел меня, расплылся в улыбке:
— Александр! А я тебя жду!
— Что привёз?
Вместо ответа он сдёрнул рогожу.
Четыре массивных стола из темного дуба, составленные друг на друга. Я подошёл ближе, провёл ладонью по столешнице — гладкая, с едва заметным рисунком древесных волокон.
— Степан… — я не сразу нашёл слова. — Ну ты даешь. Да это мебель для княжеских палат не меньше.
Он зарделся от удовольствия, но отмахнулся:
— Да брось. Обычная работа. Дуб хороший попался, вот и вышло.
— Обычная работа? — Я постучал костяшками по столешнице. Звук вышел глухой, благородный. — У меня в… — осёкся, чуть не сказав «в прошлой жизни», — … у знакомых купцов такие столы стоили целое состояние.
— Ну, я не купец, — Степан пожал плечами. — Мне по-честному платишь, я как надо и делаю. Ещё четыре к завтрему будут готовы, а стулья — к концу седмицы.
Я смотрел на него и думал: вот человек, который еще недавно пил по черному, а сейчас — режет мебель, которой позавидуют все трактирщики города.
Не эликсиры его вылечили, а работа и цель. Вера в то, что он кому-то нужен.
— Степан, — сказал я серьёзно, — когда «Веверин» откроется я найду тебе еще заказы, даже не сомневайся. Всех бояр будешь мебелью снабжать и платить тебе будут втрое больше.
Он замер с рогожей в руках.
— Втрое?
— Ты стоишь больше. Просто раньше никто этого не видел.
Степан молчал несколько секунд. Потом крякнул, отвернулся и принялся яростно возиться с верёвками, которые и так были в порядке, но я заметил, как он украдкой вытер глаза рукавом.
Я оставил его и направился внутрь.
Внутри было ещё оживлённее, чем снаружи. Стены уже подготовили, оставив камень. Сняли всю старую штукатурку. Пол застелили новыми досками, пахло свежей древесиной и известью. В углу печник — кажется, его звали Прохор — заканчивал кладку свода для большой печи. Старик работал молча, сосредоточенно укладывая кирпичи с точностью ювелира.
— Как печь? — спросил я, подойдя.
Прохор поднял голову. Лицо его было закопчённое, борода в известковой пыли, но глаза ясные.
— К вечеру закончу свод. Завтра — первая протопка. Послезавтра можешь печь свой хлеб.
— Тяга хорошая будет?
— Обижаешь, — он щербато ухмыльнулся. — Я печи клал, когда твой отец ещё пешком под стол ходил. Тяга будет такая, что соседи от запаха слюной изойдут. Как с ней закончу, к очагам перейду.
Я усмехнулся и двинулся дальше.
В дальнем конце зала, у окна, Варя склонилась над столом, заваленным бумагами. Рядом с ней топтались двое мужиков — судя по виду, из плотницкой артели.
— … нет, — говорила Варя твёрдым голосом, — перегородку ставим здесь, а не там. Александр сказал — кухня должна быть отдельно от зала.
— Так неудобно же! — возразил один из плотников. — Носить далеко!
— Значит, будем носить далеко. Зато гости не увидят, как готовят. В этом смысл.
— Какой смысл-то? Везде видят, и ничего…
  
— Здесь — не везде. — Варя выпрямилась, и в её голосе зазвенел металл. — Делайте как сказано или ищите другую работу.
Плотники переглянулись и отступили, бормоча что-то под нос.
Я подошёл ближе. Варя обернулась, увидела меня — и на секунду её лицо смягчилось.