Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)

Повисла настолько плотная тишина, что ее можно было ножом резать.
  
Глава 11
 
Тишина висела в зале такая, что с улицы были слышны шаги прохожих.
Я спрятал метку в карман и позволил себе не торопиться. Свечи потрескивали в канделябрах, отбрасывая на лица гостей мягкие тени. Где-то в углу скрипнул стул — кто-то подался вперёд, пытаясь лучше разглядеть мои руки, словно метка могла материализоваться снова.
  
Пусть переварят и осознают, что именно я им предложил — и чего не предложил.
Елизаров осознал первым. Он был из тех, кто думает вслух и громко.
Стул с грохотом полетел назад, когда он вскочил, раскрасневшийся от вина и азарта. Бокал на столе опасно качнулся, Угрюмый придержал его машинально, не отрывая взгляда от винного магната.
— Эй, повар! — Елизаров хлопнул ладонью по столу с такой силой, что подпрыгнула солонка. — Мне давай! Эту деревяшку — мне! Хочу видеть твой трактир, слышишь⁈
Волк за его плечом усмехнулся уголком рта. Угрюмый даже бровью не повёл — за вечер он явно привык к манере соседа вести беседу.
Весь зал замер в ожидании. Я чувствовал на себе любопытные и настороженные взгляды. Жена Посадника приложила руку к груди, словно от волнения. Ювелир привстал, вытянув шею. Даже Зотова чуть наклонила голову, и в её прозрачных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
Я улыбнулся Елизарову — легко, без вызова и без заискивания.
— Всему своё время, Данила Петрович. Сначала мы должны достроить сцену для представления.
И пошёл к двери в кухню, не оборачиваясь.
Спиной чувствовал их взгляды — пятьдесят три пары глаз буравили затылок. Шаги мои гулко отдавались в наступившей тишине. Кто-то кашлянул. Звякнул бокал о тарелку.
Рука легла на дверную ручку.
И тут Елизаров разразился хохотом.
— Отшил! — Он согнулся пополам, хлопая себя по бёдрам. — Нет, вы видели⁈ Меня! Отшили! Данилу Елизарова, который половину погребов в городе снабжает!
Кто-то нервно хихикнул. Жена кожевенника прикрыла рот веером, пряча улыбку.
— Ха! — Елизаров утёр слёзы, выступившие от смеха. — Нет, ну каков наглец! Угрюмый, друг, ты видел⁈ Парень-то с яйцами!
— Видел, — буркнул тот, и в его голосе мне почудилось одобрение.
— С яйцами! — повторил Елизаров с восторгом. — Люблю таких! Терпеть не могу лизоблюдов, а этот — этот мне нравится!
Я обернулся у самой двери.
Посадник сидел неподвижно. Руки сложены на столе, лицо словно застыло, но в уголках губ, в самой глубине тёмных глаз я все же заметил кое-что. Это было признание. Он увидел игру, понял ставки и принял правила.
Наши взгляды встретились на секунду.
Я толкнул дверь и скрылся на кухне.
Матвей встретил меня у плиты.
— Всё хорошо? — спросил он шёпотом. — Там такой грохот был…
— Елизаров, — объяснил я. — Буянит от восторга.
Матвей кивнул с облегчением. Настя и Агафья домывали горшочки из-под супа, Гришка складывал чистые тарелки стопками. Кухня работала как часы, и моё присутствие здесь было лишним.
Я выждал некоторое время, чтобы эффект от моего ухода не смазался и вернулся в зал.
Гости уже поднимались из-за столов. Зал наполнился совсем другими звуками — шорохом тяжёлых тканей, стуком отодвигаемых стульев, приглушёнными голосами. Пахло догорающими свечами и остатками еды.
Официанты сновали между гостями, помогая дамам накинуть шубки, подавая мужчинам трости и шляпы. Никто не спешил к дверям — все хотели ещё потолкаться, обменяться впечатлениями, поймать чужой взгляд и поговорить. Обсудить ужин и произошедшее.
Я занял позицию у выхода. Кирилл встал рядом, бледный, но спина прямая, подбородок поднят. Молодец. Держится. Чуть позади застыл Волк, скрестив руки на груди — живой памятник невозмутимости. Дарья замерла у стены, готовая сорваться с места по первому знаку.
Поток гостей двинулся к дверям.
— Восхитительно! — Жена кожевенника налетела на меня, схватила за руку и затрясла с энтузиазмом ярмарочной торговки. — Просто восхитительно! Эта груша! Этот петух! Мы обязательно приедем в ваш «Веверин», слышите? Обязательно!
Я улыбнулся, осторожно высвобождая пальцы. Она так и не поняла, что приехать — мало. Нужно быть приглашённым.
За ней возник Ювелир, склонился к моему уху:
— Молодой человек, если понадобится посуда, столовое серебро, украшения для зала — обращайтесь. Предложу условия, от которых не откажетесь.
— Благодарю. Обдумаю.
Он отошёл, недовольно поджав губы. Ему хотелось конкретики, договорённости, пожатия рук, а получил — «обдумаю».
Гости тянулись мимо нескончаемым потоком. Похвалы сыпались как горох — одни искренние, другие натужные, третьи отвешивались с откровенным расчетом. Я кивал, улыбался, благодарил и не обещал ничего. Каждый пытался зацепиться, обозначить свой интерес, выделиться из толпы.
Потом появился купец средней руки — из тех, кого сажают за дальний стол и забывают к середине вечера. Весь ужин он пыжился, говорил громче соседей, смеялся первым и громче всех. Пытался занять больше места, чем ему отвели.
Сейчас он остановился прямо передо мной, перегородив проход грузным телом. За его спиной люди притихли — чувствовали, что сейчас что-то будет.
Он сунул руку за пазуху и достал кошель. Потряс — внутри увесисто звякнуло.
— Ну так что? — Ухмылка расползлась по его красному лицу. — Насчёт приглашения. Плачу звонкой монетой, не поскуплюсь. Запиши меня, парень.
За его плечом кто-то тихо охнул. Жена Судьи прикрыла рот веером.
Я посмотрел на тугой кошель. Там наверняка целое состояние по меркам этого мира. Потом поднял взгляд на его самодовольное лицо. Он не сомневался, что сейчас всё решит. Золото и серебро же. Золото решает всё.
— Золото здесь ни при чём, — сказал я.
Его улыбка дрогнула.
— Что?
— На этом ужине, — я говорил негромко, но в наступившей тишине меня точно слышал каждый, — оценивали не только вы нас.
Он нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. За его спиной начались шепотки, шорохи, быстрые переглядывания.
— Я пришлю приглашение тем, кого захочу видеть своим гостем. — Голос мой был ровным, почти скучающим. — А кого не захочу — не пришлю. Хоть всю казну вынеси.
Тишина загустела еще сильнее.
Купец стоял, разинув рот, всё ещё сжимая кошель в побелевших пальцах. До него медленно и мучительно доходил смысл сказанных мною слов. До остальных тоже доходило.
Их оценивали.
Всё это время, пока они ели, пили, смеялись и снисходительно поглядывали на молодого повара — он смотрел на них. Взвешивал и решал.
Я видел, как меняются лица вокруг. Как гаснет снисходительность и на ее место приходит другое чувство — неуверенность, тревога, острое желание понравиться.
Купец наконец захлопнул рот. Сунул кошель обратно за пазуху, дёрнул плечом и вышел, не попрощавшись. Уши у него пылали маковым цветом.
Остальные потянулись следом — но шли теперь иначе. Тише, медленнее, задумчивее. Я читал вопрос в каждом взгляде, в каждой натянутой улыбке: А меня — выберут? А я — понравился? А что я сделал не так?
Вот так, — подумал я, провожая их взглядом. — Теперь вы понимаете, кто здесь решает.
Поток гостей редел, когда к выходу подошел Судья.
Я узнал его походку раньше, чем увидел лицо — вальяжную, походку человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Дородное тело, обтянутое дорогим сукном. Золотая цепь на груди — знак должности. Сытое, лоснящееся лицо с маленькими глазками, утонувшими в складках щёк.
Его честь Игнат Савельевич Мокрицын. Городской судья. Человек, который одним росчерком пера превратил долг Кирилла из восьмисот серебра в две тысячи.
  
Наверняка его пухлые руки, унизанные перстнями, подписывали бумагу о конфискации моей печи и всех продуктов, которые я собирался везти на ярмарку. «Жалоба поступила, — сказал тогда пристав, пряча глаза. — Порядок такой».
Жалоба. От анонимного доброжелателя. Разбирательство, которое так и не состоялось, потому что товар «испортился» в подвалах стражи.