Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ)

— Ты хочешь… говорить с ними?
— Да.
— И что ты им скажешь, Александр? — Он шагнул ближе, понизил голос. — Что всё будет хорошо? Что мы справимся? Они не дураки и знают, что мы в заднице.
— Я скажу им правду.
— Какую правду?
Я посмотрел ему в глаза:
— Что у нас есть шанс. Один. Маленький. И что я собираюсь за него драться.
Угрюмый молчал, а потом кивнул с тяжелым вздохом.
  
— Волк. Притащи бочку.
Волк притащил бочку, поставил у стены, но прежде чем я успел на неё забраться, нас окружили.
Сначала подошли двое — мужик в рваном тулупе и женщина с младенцем на руках. Потом ещё трое. Потом десяток. Через минуту вокруг нас с Угрюмым сомкнулось кольцо из нескольких десятков человек.
— Гриша, — мужик в тулупе схватил Угрюмого за рукав. — Гриша, что делать-то? Ты же голова тут, ты скажи…
— Куда идти? — перебила женщина с младенцем. Голос ее срывался. — У меня пятеро! Муж умер! Куда я их дену⁈
— Может, к родне в деревню? — неуверенно предложил кто-то.
— Какая родня⁈ — взвился худой парень с перевязанной рукой. — У меня родня здесь! Вся! В Слободке!
Угрюмый стоял, как каменный. Я видел, как ходят желваки на его скулах. Он не знал, что ответить. Впервые на моей памяти — не знал.
— Гриша! — Из толпы протиснулась старуха. Маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Вцепилась в его рукав скрюченными пальцами. — Гришенька, сынок, как же так? Я тут сорок лет живу. Тут муж мой помер, тут дети выросли… Куда мне идти? Зима ведь… Я же замёрзну…
Голос её дрожал. По морщинистым щекам текли слёзы.
Угрюмый посмотрел на неё — и я увидел, как что-то в нем ломается. Этот человек мог зарезать врага, не моргнув. Мог командовать бандитами, держать в страхе целый район, но перед плачущей старухой он был бессилен.
— Баба Нюра… — он накрыл её руку своей ладонью. — Я…
— Ты же всегда нас защищал, — она смотрела на него снизу вверх. — Всегда. От воров, от лихих людей… Защити и сейчас, Гришенька. Пожалуйста…
Угрюмый молчал. Горло его дёрнулось. Он сглотнул.
— Я не знаю, — выдавил он наконец. — Баба Нюра, я… не знаю.
Старуха отшатнулась, отпустила его рукав.
Толпа заволновалась. Я слышал обрывки разговоров:
— Не знает он…
— А кто знает⁈
— Пропали мы…
— Конец нам…
Мужик в тулупе схватил Угрюмого за грудки:
— Как это «не знаешь»⁈ Ты же Угрюмый! Ты тут главный! Делай что-нибудь!
Волк дёрнулся вперёд, но Угрюмый остановил его жестом.
— Что я сделаю? — Голос Угрюмого был глухой инадломленный. — Пойду зарублю подьячего? Стражу? Посадника? — Он развёл руками. — И что потом? Пришлют войско. Вырежут всех. Не только меня — всех вас.
Мужик отпустил его. Отступил на шаг.
— Значит, конец, — сказал он мёртвым голосом. — Значит, всё…
— Может, договориться? — робко предложила молодая женщина. — Заплатить кому надо?
— Чем платить⁈ — огрызнулся худой парень. — Крысами из подвала⁈
— А если к Посаднику? Попросить, объяснить…
— Ага, он тебя на порог пустит, — хмыкнул кто-то горько. — Жди.
Я слушал их. Слушал, как надежда уходит из голосов. Как отчаяние сменяется апатией и люди сдаются — один за другим.
Варя вернулась. За ней — Тимка с Антоном, ещё несколько человек из наших. Она протиснулась ко мне:
— Саша, все здесь. Что ты задумал?
Я не ответил, оглядывая толпу.
Баба Нюра сидела прямо на снегу, раскачиваясь и что-то бормоча. Женщина с младенцем прижимала его к груди, младенец надрывался плачем. Мужчины стояли, опустив головы.
Вот оно дно. Ниже падать некуда и именно поэтому можно оттолкнуться.
Я шагнул к бочке.
— Григорий, — позвал я.
Он обернулся. Глаза его были потухшие.
— Мне нужно, чтобы они замолчали. Хотя бы на минуту.
Он смотрел на меня, а потом что-то изменилось в его лице. В глазах появилось — не надежда, нет. Скорее — любопытство. Интерес умирающего к тому, кто обещает чудо.
— Волк, — бросил он. — Помоги.
Волк кивнул. Набрал воздуха в грудь и заревел — так, что голуби взлетели с крыш:
— ТИХО!!!
Толпа вздрогнула. Замолчала.
Я забрался на бочку. Лица людей повернулись ко мне. Измученные, заплаканные, потерянные. Они смотрели без надежды — просто смотрели, потому что больше смотреть было не на что.
Я обвёл их взглядом и начал говорить.
— Значит так, — негромко сказал я, но в тишине голос разнёсся по всей площади. — Хватит выть.
Кто-то охнул. Другие начали возмущенно шептаться.
— Да как он смеет…
— Кто это вообще такой?
— Это Повар, — ответил чей-то голос. — Тот самый.
Я не обращал внимания и продолжал:
— Вы хотите знать, что случилось? Я скажу. Нас решили стереть. Не потому что мы кому-то мешаем. Или вы думаете им действительно нужны здесь склады? — Я обвёл их взглядом. — Все просто. Мы для них — грязь под ногами. Опасный и бедный район. Никто не будет защищать трущобы. Богатеям плевать. Да всем плевать.
Повисла тишина. Даже младенец перестал плакать.
— Вот такая правда, — сказал я. — Нравится? Мне тоже нет.
Мужик в тулупе шагнул вперёд:
— И чего ты тогда вылез? Добить нас решил?
— Нет. Я решил вам кое-что объяснить.
— Чего объяснить?
Я посмотрел на него:
— Что у нас есть шанс.
Горький смех прокатился по толпе.
— Шанс? — Худой парень с перевязанной рукой сплюнул под ноги. — Какой шанс, мужик? Ты указ слышал? Две недели — и всё. Приедут, сломают, выкинут на мороз.
— Слышал, — кивнул я. — Две недели. Четырнадцать дней. Знаешь, что можно сделать за четырнадцать дней?
— Сдохнуть?
— Можно и сдохнуть, — согласился я. — А можно — победить.
Снова послышался смех, но уже тише. С ноткой сомнения.
— Ты больной? — спросила женщина с младенцем. — Какая победа? Против кого? Против Посадника?
— Против указа.
— Указы не отменяют!
— Отменяют, — возразил я. — Если становится невыгодно их исполнять.
Угрюмый шагнул ближе к бочке и взглянул на меня снизу вверх, прищурившись:
— Говори яснее, Александр. Люди не понимают.
— Хорошо. Ясно, так ясно. — Я повернулся к толпе. — Слободку сносят, потому что это — дыра. Грязная, нищая, никому не нужная. Верно?
Люди молчали, потому что это очевидный факт.
— А теперь представьте, — продолжил я, — что Слободка вдруг перестала быть такой какая она есть сейчас. Что здесь открылся трактир, где ужинает сам Посадник, собираются богатые купцы и знатные господа. Подают еду, которой нет больше нигде в городе.
Кто-то хмыкнул:
— Ага и свиньи полетят.
— Свиньи не полетят, — отрезал я. — А ресторан откроется. «Веверин». Через две недели.
Варя вскинула голову. Угрюмый нахмурился.
— Постой, — сказал он. — «Веверин» ещё не достроен. Там крыша течёт, стены…
— Достроим.
— За две недели⁈
— За две недели.
Толпа заволновалась. Они не верили — но слушали.
— И что с того? — спросил мужик в тулупе. — Ну откроешь ты свой трактир. Дальше что?
— Дальше — я приглашу на ужин Посадника.
Народ вытаращился на маня во все глаза. Только что рты не пораскрывали от удивления.
— Ты… что? — мужик решил, что ослышался.
— Приглашу Посадника. И он придёт.
— С чего бы ему приходить в Слободку⁈
— С того, что я накормлю его так, как он никогда в жизни не ел. — Я обвёл их взглядом. — Вы не понимаете. Еда — это оружие. Самое сильное оружие на свете. Сильнее мечей, сильнее денег. Человек, которого ты накормил — твой должник. Человек, которому ты дал лучший ужин в его жизни — твой союзник.
Баба Нюра подняла голову и смотрела на меня, вытирая слёзы грязным рукавом:
— И ты думаешь… Посадник отменит указ? Из-за еды?
— Из-за еды — нет. Из-за выгоды — да. Баба Нюра, Посаднику плевать на нас, но ему не плевать на свою репутацию. Если Слободка станет местом, куда ходят богатые и знатные — сносить её станет невыгодно. Это же скандал. «Посадник уничтожил модный район». Купцы обидятся. Бояре возмутятся. Жёны боярские — те вообще съедят его живьём.