Купание в Красном Коне
— Не знаю. Только все. Никакой техники.
— Жаль, — от души подосадовал Еремичев. — Ну ладно. Будьте здоровы.
И, глубоко задумавшись, навсегда удалился в свое взрослое время.
— И все же я не пойму, — сказал Рожков, облизывая пальцы правой руки. — На что им эта ракета?
— Да я тебе уже сто раз объяснял, — сказал Стасик. — В космос летать, чего тут непонятного?
— Это-то я как раз понимаю, — сказал Рожков, на всякий случай облизав и пальцы левой руки. — А вот что им в космосе надо?
— Ну, как что? Ну… Может, с инопланетянами хотят встретиться, с братьями по разуму…
— Но ракета-то зачем? — сказал Рожков, вытирая облизанные пальцы о штаны.
— Слушай, отстань, а? — жалобно сказал Стасик. — Ну откуда я знаю? А если интересно, спроси у этих, с Альдебарана. Кстати, когда они тебя на связь вызывают?
— Да пора уж, наверно, впрягайся.
— Ох, — тяжело вздохнул Стасик, берясь за веревку от санок. — Ты знаешь что, спроси, нет ли у них мороженого, а? Жарища сегодня, не могу…
— Ладно. Трогай, — скомандовал Рожков, поудобнее устраиваясь на санках.
Над двором разнесся скрежет полозьев. Скрежет заполнял двор и выползал на улицу. Ни асфальт, ни полозья ничего не знали о границе.
И мы грянули!
Бузыкин-младший, орясина такая, уже минут пять сидел под столом. Из-под стола доносилось шипение и утробный вой, переходящий в дикое мяуканье. Мы ставили на кошку.
— А вот и Бузыкин-старший идет. Ну, то есть прется, как восемь танков в колонну по три, — прокомментировала Нинель от окна. — Можно и пулю писать.
Мы оживились.
Бузыкин-старший, как всегда, был зол на весь свет. Свет отвечал ему тем же.
— Возмутительно — когда я вошел в вагон, все женщины сделали вид, что спят!
Мы ахнули.
— Да вылезай же ты оттуда, терпенья никакого нет! — воскликнула Нинель и полезла под стол.
Из-под стола метнулась взъерошенная кошка. Затем послышались чмокающие звуки.
Мы заинтересовались.
— А по дороге, у подъезда, какие-то юнцы обозвали меня дураком! — продолжал множить число своих бед Бузыкин-старший.
— Неудивительно. Они просто читают твои мысли… — сдавленно пискнул из-под стола Бузыкин-младший.
— Да, но я всего-навсего думал, как разъехаться с моей бывшей дражайшей, при этом предоставив ей комнатку, а самому остаться в двухкомнатной.
— А ты не такой уж и дурак, — пробормотал Бузыкин-младший, изнуренный неравной борьбой.
Мы одобрительно закивали. Бузыкин-старший посмотрел на нас осуждающе.
— И тем не менее я не могу допустить, чтобы мир продолжал оставаться в столь варварском состоянии. — Бузыкин-старший присел на корточки. — Это несправедливо по отношению ко мне. Преступно несправедливо. Неужели вы не видите всей той пропасти… Да прекратите же обниматься, когда я к вам обращаюсь!
Помятая парочка вылезла на свет божий. Мы привели их в порядок.
Объявив шесть в пиках и провозгласив затем, как положено: «Сталинград!», Бузыкин-старший задумался над сносом. Нинель вопросительно посмотрела на Бузыкина-младшего. Тот ухмылялся из своего малосознательного возраста.
— Ни за что не угадаешь, — торжествующе провозгласил Бузыкин-старший. — Ибо, — он поднял палец, — сношусь бессмысленно!
— Валяй, — одобрила такое решение Нинель. — Только помни, проигравший бежит за пивом.
Мы потерли руки.
Бузыкин-старший смутился, поменял снос, но все равно остался без трех. Далее ему везло примерно так же — впарили все три ералаша.
— Не пойду, — угрюмо сказал он, когда подбивали бабки. — И вообще — пиво полнит, — состроил он глазки в сторону колдующей над расчетами Нинели. — Зеленый чай, говорят…
Мы приуныли.
Нинель отложила ручку в сторону, вожделенно уставилась на Бузыкина-младшего и пропела:
— Пойде-ошь… Как миленьки-ий…
Бузыкин-младший пунцово покраснел. Мы загоготали.
— Да как же я пойду?! — взорвался Бузыкин-старший. — Ну, как? Так вас и этак! Ну не могу я, не могу… — В его голосе зазвучали мольбы. — Ведь они же действительно… — Он кивнул в сторону Бузыкина-младшего. — Того… Мысли читают…
— А ты не мысли, — деловито предложила Нинель. — Дело, кажется, не хитрое. А уж про квартиры и просто думать не моги. Совсем засмеют. Время-то вишь какое — с жильем у всех напряг…
Мы решительно ее поддержали.
И тогда Бузыкин-младший предложил гениальное решение. Под гневным взглядом Нинели предложил. Идти всем вместе, а по дороге — петь! Чтоб ни одна собака наши мысли не прочитала.
Мы вышли на улицу во главе с торжествующим Бузыкиным-старшим и грянули:
— Из-за острова на стре-ежень…
Бузыкин-младший тащился сзади, влекомый за руку Нинелью, уклонялся от хорового пения и бормотал:
— Да знаете ли вы, черти, что такое стрежень? Поют — туда же…
Но ему было простительно — молодой еще, с квартирным вопросом не сталкивался.
Реакция — непредсказуемая!
Самолет нынче — штука такая нервная. И разденут тебя, и обыщут. Вежливо, конечно, но все же. Как говорится, осадок остается. Вот и несут ноги в дьюти-фри. А там вискарь дешевый. Так-то, по глоточку, снимешь стресс и трюхаешь себе нечувствительно по воздушным ухабам. А тут сосед рядом. В подлокотники вцепился, взгляд остановившийся. Видно сразу — о вечном человек задумался. Не шутя задумался. Выжидаешь для приличия минут пять, предлагаешь: «Хлебнешь?» Головой тяжкодумной мотает: «Нет, нельзя». — «Так не за рулем же. Тем более — не за штурвалом!» — типа шутишь. А его аж передергивает. Ты-то — с вискарем — уже и забыл, что несет тебя, бедолагу, на высоте аж 10 тысяч метров, которые, все 10 тысяч, ждут не дождутся, пока ты их все не пересчитаешь сверху вниз. А человек с тобой рядом ни на минуту о бренном не забывает. Вот и пытаешь его: «Что, дескать, работа такая? Ни капли?» — «Нет, — говорит, — работа наша вполне нормально допускает потребление. И даже в больших количествах. А только когда в самолете, в полете то бишь, реакция на спиртное может быть самая непредсказуемая…» — «То есть?!» — «А то и есть, — на шепот переходит, — хорошо, коли усну. А то ведь запросто могу какую-нибудь штуку выкинуть». И оценивающе так на фляжечку с вискарем смотрит. Тут уж с меня хмель как ветром забортным сдуло. И фляжечку убрал я от греха подальше. Ну его, с реакцией-то непредсказуемой.
А только не обязательно в самолете находиться, чтобы эта самая реакция выразилась во всей своей непредсказуемости. Возьмем другой рядовой жизненный случай. Ситуацию такую, в которой хоть бы и не оказываться, однако ж не будем зарекаться. Скажем, землетрясение. Хорошо, коли ты в машине едешь. С хорошей, гостеприимной гулянки едешь. Вернее, везут тебя. Практически в состоянии грузоперевозочном. И землетрясение тебе — море по колено. Потому как ни за что не разберешь — землетрясение или просто машину сильно на ухабе тряхануло. Но не все в этот скорбный момент в машинах едут. Отдельные личности, которых отчего-то вдруг много оказывается, норовят в домах, в квартирах своих прохлаждаться. Да только и дома трясет, так что, чертыхаясь и в чем мать хоть не родила, но чуток приодела, пулей слетаешь по лестнице. И оказываешься среди толпы граждан, сотоварищей по несчастью, столь же обеспокоенных вопросом: «А чего это такое на белом свете происходит, господа-товарищи?» А также резонно задаешься вопросом: «А какие будут указания относительно последующих толчков? Ожидать ли прикажете?» И вот в такой донельзя озабоченной толпе обнаруживается гражданин. Интеллигентного вида, но только в одних трусах. Дело хоть и к вечеру, но ничего, не зима, а вполне бодрящий осенний вечер. Очень даже жаркий, если ты, к примеру, морж. Однако интеллигентный гражданин таковым не оказался, и его так даже дрожь постепенно пробирает. От холода, а может, похмельем его шибает. Потому как выпимши гражданин, и весьма изрядно. И подслеповато щурясь (очевидно, в последнюю секунду колеблясь между трусами и очками, выбрал первые), гражданин вопрошает собравшихся, ну то есть умоляет. «Братцы, — говорит, — кто знает, где Людка живет, а? Христом Богом заклинаю, скажите, в какой квартире?» Народ, натурально, хихикает, хоть и сам только что в паническом ужасе пребывал: «Эка, Людка ему понадобилась… Без порток, а туда же…» Женщины тоже серчают: «У вас, кобели, одно на уме». Реакция такая у них, у баб то есть. А интеллигентные трусы продолжают жалобно так, и даже со слезой в близоруком взоре, взывать к состраданию: «Помилосердствуйте, не губите… Ну хоть кто-нибудь… Где Людка-то живет, мать вашу так и этак, а?!» Видят люди — не до шуток малому. Проявляют сочувствие и сознательность: «Да ты толком говори, голова садовая, что за Людка?» И выясняется тут, братцы мои, что этот самый фрукт, хоть и интеллигентного виду, был в гостях у некой Людки. Хорошо его там принимали, ни в чем не отказывали. Но только был он у этой Людки в первый раз в жизни. И к тому же сильно выпимши. И вот теперь, хоть убей, не помнил, где эта самая легендарная Людка, в какой то есть квартире, проживает. И даже дом определяет с определенной долей вероятности. Ну похожие они, эти многоэтажки. Помнится, какая-то женщина пожалела его, повела к себе. Не пропадать же как собаке в одних трусах?! Такая у них, у женщин, реакция бывает на интеллигентного, но выпившего мужчину. Жалко им отчего-то его становится.