Письма из заключения
Дорогого собрата о[тца] Сергия поздравляю еще раз с принятием благодати св[ященст]ва и целую его св. целованием, а его матушку (свою д[уховную] дочь) поздр[авляю] с д[уховной] радостью и шлю ей Бож[ие] бл[агослове]ние. Да поможет им во всем Господь! Пусть не забывают чаще молиться обо мне, нед[остойном] собрате и д[уховном] отце.
Радуюсь и благодарю Бога за то, что вам представилось возможным утешить его своим скромным подарком.
А также за успехи милого м[альчи]ка Алешеньки, которому прошу передать Бож[ие] бл[агослове]ние и мой взаимн[ый] серд[ечный] привет, и благоп[олучный] исход дела на службе Г[алины] В[икторовны]. Передайте Бож[ие] бл[агослове]ние и мое приветствие с присоедин[ением] серд[ечной] благ[одарности] за все […] В. В. и Е. Серг.
Не нарушая общ[его] гр[афика] отпр[авления] посылок, в удовлетвор[ение] искр[еннего] желания Е. С., необходимо ей уступить свою очередь – 20/XII, т. к. 6/I б[удущего] г[ода] день ея именин.
Свой же скромный, конечно, оч[ень] маленький, гостинец к Р[ождеству] Х[ристову] вы можете прислать вскоре по получении моего настоящ[его] письма (вместе со всеми нижеперечисл[енными] предметами).
Ваши гостинцы, независимо от времени их присылки, всегда хран[ятся] до велик[их] праздн[ичных] и памятных дней. Прошу вас об этом не беспокоиться. А также и о присылке денег. Ранее устан[овленный] порядок нарушать не надо. Ваше искр[еннее] желание порадовать моих сестричек такими же подарками, какие получили вы, благ[ословляю] и одобряю. Срок исполнения будет всецело зависеть от вас: как скоро вы сможете прислать требуем[ый] материал. Срочно высылайте: материал д[ля] туфель (две пары)*; краски для художника (по ран[ее] посл[анному] заказу), с указан[ием] их стоим[ости]; струны для гитары. 10 комплектов (с указ[анием] стоим[ости]); лек[арство] – желуд[очный] сок. Все пер[ечисленное], вместе с гост[инцами] к Р[ождеству] Х[ристову], высылайте на мое имя. Это разрешаю я вам сделать, жду в[ашего] утешения.
Отдельной посылкой к Новому году вышлите на имя П[олины] Г[еоргиевны] след[ующее]:
1) елочные игрушки (сделайте набор на свое усмотрение), конечно, и «дедушку М[ороза]» и свечечки с подсвечн[иками].
В том числе для меня лично:
1) свечечки елочные с подсвечн[иками] и елочн[ый] дождичек;
2) «Иллюстр[ированную] историю» (кот[орая] у Вол[одиной] мамы), «Б-Д словарь», который послан от нас Танечке, а вы должны будете получить от нее и прислать мне. Вы об этом напишите ей сами. Я уже ее об этом просил. Вы ей только напомните и попросите ускорить его присылку вам. Потрудитесь все сделать с Бож[ией] помощью и разобрать мое н[астоящее] письмо, которое я написал вам особенно поспешным почерком и при очень слабом э[лектрическом] свете. Простите меня убогого за все, все… Очень спешил отпр[авить]. Бог мира и любви да будет среди вас!
Да благословит вас всех Господь и да сохранит!
Будьте здоровы!
* В него можно вшить пятьдесят р[ублей] д[енег], не больше.
Трудно представить, что это письмо написано человеком, находящимся в прямом смысле в невыносимых условиях. Составить представление о том, каковы были эти условия, можно по воспоминаниям узников Каргопольлага того времени.
Владимир Рафаилович Кабо пишет: «Меня отправляют на 16-й лагпункт, расположенный в 30–40 километрах от Ерцева, у поселка под названием Черный, на одной из железнодорожных веток, которой вывозят заготовленный лес. Но, быть может, это и к лучшему – в провинции меньше образованных людей, здесь их больше ценят. И хотя и мне пришлось испытать тяжесть труда на лесоповале в зимние морозы, от зари до зари, – все же большую часть отмеренного мне срока я провел в иных условиях. И это, вероятно, решилось в тот день, когда я вступил на землю 16-го лагпункта и тут же был направлен в барак для административно-технического персонала. Собственно говоря, это даже не барак, а четверть огромного барака: еще одну четверть его занимает бухгалтерия, а в двух других живут рабочие лесозаготовительных бригад… В бараке для административно-технических работников живут бухгалтеры, нормировщики, экономисты, заведующий столовой, пожарный, который весь день учится играть на баяне, и другие представители тех избранных профессий, где надо работать головой. Здесь, в лагере, их называют придурками. В вопросе о происхождении этого слова нет единодушия, мне известны, по крайней мере, две версии: по одной из них, оно происходит от слова “придуриваться”, то есть притворяться не способным к физическому труду, по другой – работать при дураке, то есть при вольнонаемном начальнике. Таким вот придурком предстоит стать и мне. Внутри нашего и других бараков – двухэтажные нары-вагонки, с тумбочками между ними. Я нахожу свободное место где-то на верхних нарах» [12].
По сведениям Татьяны Сергеевны Смирновой, «где-то на верхних нарах» жил в том же самом бараке и отец Иоанн, который, согласно лагерной иерархии, тоже считался «придурком».
«В социальном плане зеки делились – по горизонтали – на блатных, бытовиков и контриков, а по вертикали – на работяг и придурков, – вспоминал заключенный Каргопольлага драматург Валерий Семенович Фрид. – Придурки – это заключенная администрация, от комендантов и нарядчиков до дневальных и счетоводов – словом, все, кто сидит в тепле под крышей. “Придуриваются, будто работать не способны”, – завистливо говорили те, кто вкалывал на общих. Вот откуда малопочетное название. Со временем оно утратило первоначальный смысл – как всякий привычный образ» [13].
Подробное описание «лагерного общества» на ОЛП-16 дает Владимир Рафаилович Кабо: «Структура общества, окружавшего меня, имела иерархический характер. На вершине ее находилась немногочисленная, но сплоченная каста воров в законе, внизу – масса работяг, или мужиков. У воров были свои представления о долге, свой моральный кодекс. Во главе их, в свою очередь, стояла еще более узкая группа старших воров, внутри которой шла постоянная борьба за власть, вследствие чего кто-нибудь из воров объявлялся нарушителем воровского закона, кодекса воровской чести. Таких отступников и предателей называли суками и приговаривали к смерти. Если им удавалось избежать приговора, сбежав на вахту, под защиту вооруженной охраны, начальство переводило их в лагерь, где господствовали суки.
Таким и был мой лагпункт, когда я прибыл сюда впервые. В нем заправляли суки – бывшие воры, осужденные своими прежними товарищами на физическое уничтожение. Здесь царили произвол и власть силы. Обо мне прошел слух, что я ношу при себе большие деньги, – на самом деле ничего подобного не было. Решено было меня ограбить, а то и убить. Группа молодых уголовников, человека четыре, подстерегла меня вечером в уборной. Едва прикрыв за собой дверь и оказавшись в темноте, я почувствовал сильный удар в висок – тяжелым камнем, замотанным в тряпку. Они хотели оглушить меня, но удар пришелся не точно, я упал, но не потерял сознания. Они быстро обыскали меня, ничего не нашли и скрылись…
Все это постепенно изменилось, когда в наш лагпункт привезли группу воров в законе. Они начали с того, что раздобыли холодное оружие и совершили переворот. Ранним сентябрьским утром, перед разводом, было убито человек десять сук. Власть перешла к ворам, но внутрипартийная борьба продолжалась, ее вели различные фракции внутри воровской касты.
Это случилось темной ноябрьской ночью в одном из бараков режимной зоны, находящейся на территории лагпункта, – заключенных здесь запирали на ночь. И едва их заперли, они бросились с ножами на людей, вместе с которыми они жили. Среди их жертв были несостоятельные должники-картежники, других подозревали в предательстве, в доносах, в измене воровскому закону. Их убивали одного за другим. Кто-то смеялся, глядя, как убивают его товарищей, и этим привлек внимание убийц – и он не ушел от судьбы. Убийцы ходили по бараку с окровавленными ножами и успокаивали окаменевших от ужаса работяг:
