Портрет Дориана Грея

Однако у человека, кроме предков среди родных, есть еще предшественники среди героев книг, близкие ему в основном по типу и темпераменту, и влияние этих людей, несомненно, осознается им в полной мере. Бывало, Дориану Грею казалось, что вся мировая история представляет собою летопись его собственной жизни – но не той, которою он жил, совершая поступки и следуя обстоятельствам, а жизни, созданной воображением и подчиненной его сознанию и страстям. Он чувствовал, что знает их всех: странных и жутких персонажей, прошедших по мировой сцене и сделавших порок восхитительным, а зло утонченным. Ему представлялось, что эти жизни неким таинственным образом перешли к нему.
  
Герой одного замечательного романа, оказавшего большое влияние на жизнь Дориана, погружался в те же фантазии. В седьмой главе он рассказывает, как в образе Тиберия [100] с лавровым венком на голове, дабы иметь защиту от молнии, он сидел в саду на острове Капри и читал непристойные книги Элефантиды [101], а вокруг него с важным видом прохаживались карлики и павлины, и флейтист передразнивал кадильщика, воскуряющего благовония. Став Калигулой [102], этот герой бражничал в конюшне с наездниками в зеленых одеждах и ел из яслей слоновой кости в компании лошади в драгоценной налобной повязке. В образе Домициана [103] он бродил по коридору, увешанному зеркалами в мраморных рамах, ища потухшим взглядом отражение кинжала, которому суждено прервать его жизнь, и изнывал от ennui [104], этой ужасной taedium vitae [105], которая поражает тех, кто ни в чем не знает отказа. Сквозь прозрачный изумруд он смотрел на кровавую бойню на арене цирка, а потом на носилках, украшенных пурпуром и жемчугом, мулы с серебряными подковами влекли его по Гранатовой улице в «Золотой дом», и по дороге народ выкрикивал его имя: Нерон Цезарь [106]. Превратившись в Гелиогабала, он подкрашивал себе лицо и прял вместе с женщинами, а потом привез из Карфагена Луну и сочетал ее мистическим браком с Солнцем.
Снова и снова Дориан перечитывал эту фантастическую главу и еще две, следующие сразу за ней, где, как на причудливых гобеленах или изысканных эмалях, изображались страшные и прекрасные личности, кого Порок, Кровь и Скука превратили в чудовищ или свели с ума. Миланский герцог Филиппо [107], зверски убив жену, намазал ей губы алым ядом, чтобы ее возлюбленный отравился, целуя свою мертвую любимую. Венецианец Пьетро Барбо, известный как папа Павел Второй [108], в своем тщеславии хотел называться Formosus [109], и тиара его стоимостью в двести тысяч флоринов была куплена ценою ужасного греха. Джан Мария Висконти [110] травил людей собаками, но, когда был убит, любившая его проститутка покрыла тело покойника розами. На страницах книги появлялся и Борджиа на белом коне, скачущий бок о бок с Братоубийством в мантии, запятнанной кровью Перотто [111]. А Пьетро Риарио [112], сын и миньон папы Сикста Четвертого [113], молодой кардинал-архиепископ Флоренции, чья развращенность ничуть не уступала его красоте, принимал Элеонору Арагонскую [114] в шатре из белого и красного шелка с изображением нимф и кентавров. Это он покрасил мальчика золотой краской, чтобы тот прислуживал на пиру, словно Ганимед или Гилас [115]. Лишь зрелище смерти излечивало меланхолию Эццелино [116], который так же страстно любил кровь, как некоторые – красное вино, за что получил прозвище Сын Дьявола, обманувшего своего отца, когда играл с ним в кости на свою душу. Джамбаттиста Чибо словно в насмешку взял себе имя Иннокентий [117]. Это в его онемелые жилы врач-еврей влил кровь трех мальчиков. Сиджизмондо Малатеста [118], возлюбленный Изотты и правитель Римини, чье чучело как врага Божьего и человеческого было сожжено в Риме, задушил салфеткой свою жену Полиссену, преподнес другой своей жене Жиневре д’Эсте изумрудный кубок с ядом и, следуя своей гнусной страсти к Изотте, построил в ее честь языческий храм, где проводились христианские богослужения. Карл Шестой [119] воспылал такой страстью к жене своего брата, что один прокаженный предрек ему безумие, и, когда разум его и вправду ослабел и стал неуправляемым, мог успокоиться, лишь глядя на сарацинские карты с изображением Безумия, Смерти и Любви. В укороченном колете и в шляпе, украшенной драгоценными камнями, Грифонетто Бальони [120] с кудрями, подобными листьям аканта, жестокий убийца Асторре, его невесты и Симонетто с пажом, обладал такой красотой, что, когда лежал, умирая, на желтой пьяцце в Перуджи, даже ненавидевшие его не могли сдержать слез, а Атланта, ранее проклявшая его, теперь благословила.
Все эти люди имели страшную притягательную силу. Они снились Дориану ночью и будоражили его воображение днем. В эпоху Возрождения были известны удивительные способы отравления: отравление с помощью надетого шлема и зажженного факела, вышитой перчатки и драгоценного веера, золоченого футлярчика с ароматическим шариком и янтарного ожерелья. Дориан же был отравлен книгой. В иные моменты он смотрел на зло как всего лишь на средство воплощения своего представления о Прекрасном.
 
Глава XII
 
Это случилось девятого ноября, накануне его тридцать восьмого дня рождения, как он впоследствии вспоминал.
Около одиннадцати часов закутанный в меховую шубу, потому что ночь была холодной и туманной, Дориан шел домой после ужина у лорда Генри. На углу Гроувенор-сквер и Саут-Одли-стрит мимо него в тумане, подняв воротник, очень быстро прошел человек в сером пальто с пелериной. В руке человек держал саквояж. Дориан его узнал. Это был Бэзил Холлуорд. Странный, необъяснимый страх охватил Дориана. Сделав вид, будто не заметил прохожего, он поспешил к дому.
Однако Холлуорд его заметил. Дориан услышал, как художник сначала остановился на мостовой, а потом торопливо пошел вслед за ним. И через несколько мгновений рука Бэзила легла ему на плечо.
– Дориан! Как же мне повезло! Я с девяти часов сидел у тебя в библиотеке и ждал тебя. В конце концов мне стало жаль уставшего слугу, и я велел ему выпустить меня и идти спать. В полночь я еду поездом в Париж, но до отъезда мне очень хотелось с тобой повидаться. Когда ты прошел мимо, я вроде бы признал тебя, вернее твою шубу, но не был до конца уверен. А ты меня разве не узнал?
  
– В этаком-то тумане, дорогой мой Бэзил? Да я не узнаю даже Гроувенор-сквер. Думаю, мой дом где-то здесь, хотя не поручусь. Жаль, что ты уезжаешь, мы не виделись целую вечность. Но, полагаю, ты скоро вернешься?
– Нет, я уезжаю из Англии на полгода. Собираюсь арендовать парижскую студию и засесть там, пока не напишу великую картину, которая пока существует лишь в моей голове. Однако я хотел поговорить не обо мне. Вот и твоя дверь. Разреши мне зайти на минутку. Мне надо кое-что тебе сказать.